Утром, сразу же после завтрака, Надя отправила Шуру в медпункт. Шура заковыляла по лагерю, с завистью глядя на свой отряд, который помчался к морю.
Медпункт расположен за палатками на горе под густыми высоченными платанами в зарослях чайной розы. Цветов, особенно роз, в «Солнечной» было много, и обязательно возле каждой палатки росло несколько кустов чайных роз, и потому нежный аромат светло-розовых цветов иной раз перебивал даже терпкий запах моря, если ветер дул с гор. Шурка плелась потихоньку по тропе вверх, и вдруг увидела, что навстречу ей сбегает Димка Козлов, он резко затормозил перед ней и встревоженно спросил:
— Шурочка, что с тобой?
— Нога болит, — улыбнулась смущенно Шура, не привыкшая еще к вниманию других.
— Постой, постой, — нахмурил брови, вспоминая, Дима, — а это не тебя ребята вчера на руках до лагеря несли? Ваш Витька Майоров нашим воронежцам рассказывал. Тебя, да?
Шура покраснела, услышав имя воронежца. Он был очень спокойный и уравновешенный, молчаливый. На «огоньке знакомства» возле костра Майоров сказал, что путевкой его наградили за какую-то модель (он не уточнил, какую именно). Витя не принимал участия ни в одном отрядном мероприятии, а когда его одолели упреками, пробурчал: «Я сюда приехал отдыхать». И, казалось, в самом деле, отдыхал: все время сидел с книгой в руках, но Шура заметила, что книга — одна и та же, какой-то технический справочник, из которого торчали листы бумаги и карандаш. Иногда Витя принимался что-то чертить на бумаге, и тогда вообще никого и ничего не слышал. За эти уединения Майорова прозвали отшельником, и никто не стремился к дружбе с ним, но Шуре мальчишка нравился как раз своей сдержанностью, она ведь и сама любила сидеть в укромном месте и рисовать в блокноте, который всегда был с ней.
Козлов неожиданно подхватил Шуру на руки и понес в гору.
— Ты что? — попыталась вырваться из его рук Шура. — Отпусти сейчас же!
Козлов молча нес ее, и лишь у самого медпункта осторожно поставил на ноги и тихо спросил:
— А ты знаешь, что ты очень красивая? Даже когда злишься, это тебя не портит, — и тут же убежал.
Фельдшер, увидев ногу Шуры, тотчас вызвал машину, и как девушка ни протестовала, отправил в медицинский корпус.
Пациентов у медиков «Орленка» всегда было мало, и эта смена — не исключение: во всем трехэтажном корпусе, напичканном первоклассной медицинской лечебной и диагностической аппаратурой, находились только трое больных. Один получил солнечный удар, другой вывихнул ногу, а третий просто-напросто объелся фруктами. Всех врачи тщательно обследовали и опекали, как тяжелобольных, потому и вокруг Шуры сразу собралось несколько человек, готовых ее тут же уложить на каталку и немедленно прооперировать. Но девушка дошла до операционной своим ходом.
Пожилой врач, рыхлый лысый мужчина с добродушным лицом, осмотрел ногу и решил немедленно вскрыть абсцесс, чтобы дать выход гною. Он лихо полоснул скальпелем по ноге. Шура изогнулась от боли дугой. Врач чертыхнулся то ли в свой адрес, то ли по поводу слабого обезболивающего эффекта лекарства, то ли он имел ввиду мерзкий нарыв, но экспериментировать врач больше не решился, рану обработали, забинтовали. Шуру, несмотря на ее протест, все-таки уложили на каталку и торжественно доставили в палату. Пожилая нянечка помогла девушке перебраться в постель, строго велела лежать. Лежать было скучно, боль в ноге не унималась, и тогда Шура запела, вспоминая одну за другой революционные песни. С особым удовольствием спела и «Остров Рыбачий». Она горланила так громко и таким трагичным голосом, что вскоре со стороны окна кто-то произнес:
— Эй, нельзя ли спеть что-нибудь веселенькое?
Шура подскочила на месте от неожиданности и увидела сидящего на подоконнике черноволосого кудрявого парня в голубой ковбойке. Оказывается, их палаты были связаны одной лоджией, перегороженной невысоким барьером, потому парнишка и смог перебраться на Шурину сторону.
Чего ревешь? — осведомился парень грубовато, и Шура только тут почувствовала, что из глаз текут слезы.
— Больно, — призналась она честно.
— А-а-а, — понимающе кивнул парень, — а то, слышу, поет кто-то жалобные песни, дай, думаю, погляжу, кто это так страдает… — его черные глаза смотрели остро и насмешливо. — Ты кто?
— Я? — изумилась Шура его простецкой бесцеремонности. — Шура Дружникова из «Солнечной»…
— А я Марат Баштаков из «Комсомольской», но вообще-то живу в Магадане. Знаешь про солнечный Магадан? «По тундре, по широкой дороге…» — затянул он блатную песню, которую Шура не раз слышала от братьев.
— Ты в «Комсомольской»? — заинтересовалась Шура. — А Валерку Когана, случайно, не знаешь?
— Мы с ним в одной бочке живем.
— Где-где? В какой бочке? — развеселилась Шура. — Тоже мне, Диогены нашлись!
— Понимаешь, домики у нас стилизованы под бочки, мы там и впрямь все — мудрецы, — рассмеялся и Марат, — я от мудрости великой взял да облопался грушами в деревне, которая на горе. Мы там в колхозных садах работали.
