После ужина, который в палату привезла знакомая нянечка, Шуре стало тоскливо: захотелось домой или хотя бы в палатку, чтобы вечер провести не одной в этой белоснежной комнате, где даже «удобства» — туалет и душ — предусмотрены для больных в каждой палате. Она смотрела-смотрела в потолок, выстраивая из точечек, световых пятнышек и еле приметных трещинок различные силуэты — вот тигриная морда, вот женский профиль получился — и незаметно для себя задремала. Очнулась, когда ее кто-то осторожно тронул за плечо:
— Проснись, голубушка, к тебе гости…
Шура открыла глаза и увидела рядом с кроватью несколько девчонок из своего отряда, а за их спинами маячило веселое лицо Валерки Когана. Он взмахивал над головой полевыми колокольчиками и улыбался во весь рот. У Шуры запершило в горле, защипало глаза: не забыли ее друзья, значит, она для них близкая, своя.
Абсцесс окончательно вскрыли через два дня, когда вернулся из Туапсе хирург. Шуре думалось, что хирург должен быть обязательно сердитым, хмурым и солидным человеком, а оказалось, что это — молодой и тощий парень лет двадцати пяти. Он осмотрел ногу, присвистнул и взялся за скальпель.
— Ой, не надо резать! — всполошилась Шура, вспомнив прежнее болезненное пластание ноги, которая тоже это, видимо, вспомнила и задрожала мелко-мелко помимо Шуркиной воли.
Врач сел к Шуре спиной, загородив от нее ступню, и засмеялся:
— Я и не собираюсь резать, у нас и слова такого нет. Режут бандиты, а я — хирург, я — оперирую.
Он еще что-то говорил, спрашивал, откуда Шура родом, как умудрилась приобрести такую симпатичную болячку. Шура опять упрямо повторила:
— Не надо резать, пусть само прорвется, я потерплю.
Врач вновь рассмеялся:
— Хватай свою ногу и беги в палату. Я уже все сделал: и нарыв твой разрезал, как ты выражаешься, и рану очистил, и даже забинтовал. А ты все плачешь: не режьте, не режьте…
Шура изумленно уставилась на ногу, которая и впрямь сверкала белоснежной повязкой. «Вот зубоскал! — восхитилась Шура. — Зубы мне заговаривал, а дело свое делал».
Тридцать дней, проведенные в «Орленке», в памяти Шуры навсегда остались самым светлым воспоминанием, потому что она, оказавшись среди увлеченных комсомольской работой ребят, вдруг почувствовала себя пробудившимся от сна человеком. Она никак не могла взять в толк, почему прежде тихо-мирно сидела на своей парте, когда вокруг столько интересного, и в том, что человеку скучно жить, он виноват сам. И если бы не Эрна, втянувшая ее в активную общественную работу, так и продолжала бы сидеть, равнодушно глазея на улицу из окна класса.
Тридцать дней пролетели быстро, и в поезде по дороге домой Шура все время вспоминала прощание с новыми друзьями. Они покидали «Орленок» делегациями в разное время, потому что и поезда из Туапсе уходили в разное время.
Уральцы уезжали последними, и Надя-вожатая, с красными от слез глазами, обнимала всех и просила не забывать, писать ей письма, но адрес дала домашний: она жила в Костроме, и работала у «Орленке» три года — туда отбирали лучших молодых педагогов, словно награждали. Как раз тем летом ей предстояло смениться. Встав в круг, «орлята» спели прощальную песню, сели в автобус, и уже, сидя в автобусе, увидели, что девушки-вожатые — свердловчане были распределены по разным отрядам — обнявшись, плакали по-настоящему, а парни — хмурились. И поняли, что двенадцать раз в году эти молодые люди в пионерских галстуках отрывали от себя, с болью в сердце, образы тридцати «орлят»: «Что пожелать вам, мальчишки, девчонки? Снова бы встретиться с нашем в „Орлёнке“! Будет и солнце, и пенный прибой, только не будет уж смены такой…» Они ведь понимали, что данные друг другу обещания встретиться в будущем вряд ли выполнятся — и «орлята», и вожатые ныряли в круговорот жизни, выныривая из него там, где им предназначено судьбой. А судьба у каждого человека — своя.
Однако дружба, возникшая в «Орленке» сохранилась на долгие годы. Шура с нетерпением ожидала писем новых друзей из разных городов страны. Со многими Шура так и не встретилась, иной раз не писала подругам годами, но стоило ей однажды поведать о своей беде, и прилетели вновь со всех концов страны письма с добрыми словами утешения. А тогда, в конце шестидесятых, девчонки просто делились друг с другом тем, чем они жили, дышали, о чем мечтали…
«Времени свободного мало. Кроме уроков, занимаюсь со своими пионерами. Готовимся к сбору, посвященному пятидесятилетию Октября, а также к военной игре. Был еще „Осенний бал“, отдохнула на балу прекрасно…»
«Ленинград накануне пятидесятилетия очень красив, особенно вечером. Масса флагов, портретов, разноцветных лампочек. Гуляем по Невскому и любуемся городом…»
«Недавно прочитала книгу „Мария Стюарт“, а тут, как по заказу — по радио передавали радиопостановку по этой книге. Слушала пьесу и думала, сколько мужества у этой женщины было, до чего была она крепка духом. Хоть она и королева, но не мешает иным занять у нее силы воли и мужества…»
«Ты смотрела фильм „Журналист“? Я в восторге от этого фильма. Обязательно посмотри. Прелесть!»
