Шура укутала голову одеялом: она с детства почему-то боялась грозы, однако грохот все равно достигал ушей, казалось, что сотни чертей устроили шабаш. Одни толкли железный горох, другие дрались кривыми саблями. Шура не выдержала и решила сбежать домой за толстые надежные стены. Вздрагивая от грома над головой, натянула халатик и выскочила из сарая. Едва защелкнула замок на двери, как хлынул ливень. Косой, крупный, словно град, дождь. В одну секунду на ней не осталось сухой нитки. Шура скользнула по лестнице вниз, радуясь, что не зря трудилась, зачищая перила абразивной шкуркой, а то бы, наверное, ладони занозила до костей и помчалась к теплому свету окна, забарабанила по стеклу, сообщая о своем возвращении. Мать глянула в темень, приложив ладонь козырьком над бровями, чтобы рассмотреть, кто буянит за окном помимо грома, и в свете очередной молнии увидела дочь.
— Господи, Шурочка, промокла-то как! — засуетилась мать, стараясь обогреть дочь.
Отогревшись горячим чаем, заботливостью матери, Шура забралась в свою постель и вскоре заснула под шорох дождя за окном. Последней мыслью было: «Интересно, почему именно сегодня налетела гроза? Может, это предупреждение, чтобы я не уезжала? Или наоборот благословение?»
Провожать Шуру на вокзал отправилась одна Павла Федоровна. Она еле сдерживала слезы: вот и последнее дитя покидает дом, смотрит печально, а в глазах посверкивает радость. Павла Федоровна и понимала эту радость: трудно Шуре с ними, стариками; и в то же время одолевала обида: уезжает, эгоистка, в такую даль, не понимает, каково им придется одним… И тут же, как Ефимовна когда-то, Павла Федоровна укорила себя: «Зачем же я так думаю? Пусть учится, ей жить, вперед идти, а наш путь вот-вот и оборвется».
А Шуру и в самом деле грусть покинула, едва поезд тронулся. Она помахала матери в открытое окно купе. Правда, мелькнула мысль, что, может, и зря поехала в Куйбышев, можно было бы и в свой деревообрабатывающий техникум поступить, работала бы потом на лесокомбинате, другие же работают. Однако позднее раскаяние покинуло девушку с последними огоньками родного города. Поезд мчался в ночи, по вагонным окнам заколотил дождь, вновь запорыкивал гром, но Шура уже не пугалась, посчитав на сей раз грозу и дождь хорошей приметой, предвестницей удачи.
А удача и впрямь сопутствовала Шуре. Без хлопот в Свердловске купила билет до Куйбышева, доехала туда без приключений, первую ночь провела не на вокзале, как думала раньше, а у новых знакомых, попутчиц по купе. Повезло ей потом и в техникуме: удалось устроиться на время экзаменов в общежитии, и соседка по комнате, Лина, оказалась славной.
И сразу, едва были выполнены все формальности в общежитии, девушки отправились на Волгу, которую Шура, однажды увидев, полюбила не только за то, что многоводная, величавая, но что Волга — русская река.
Шура выросла в городе, где жили и калмыки, и немцы, в древности по рекам реки Тавды селились вогулы. Кроме того, в городе оседали бывшие заключенные всех национальностей, которым в течение пяти лет не разрешалось выезжать за пределы города, женились, у них рождались дети. Может, и в жилах Шуры тоже текла десятая или сотая часть татарской, вогульской либо другой крови, ведь родовые корни ее матери были в Вятке, а отец родился на Урале. И уважая представителя любой национальности — лишь бы человек был хороший, ведь Эрна была немкой — Шура всегда с гордостью говорила, что она — русская.
Волга у Куйбышева намного шире, чем возле Казани. Накануне она была серая, хмурая, потому что и день был пасмурный, дождливый, созвучный невеселому настроению Шуры: она еще не знала, где будет жить. А тут глазам девушек предстала голубая лента, по которой пробегали золотые искры. Солнце отражалось в воде, и по этим золотистым бликам сновали юркие, как мальчишки-сорванцы, буксиры-бегунки, точь-в-точь — тавдинские. Более степенно, разваливая воду на высокие белопенные буруны, двигались прогулочные катера, и уж совсем важно, с чувством собственного достоинства, как дородные матроны, плыли трехпалубные теплоходы.
Девушки добрели от набережной до песчаного пляжа, где песок был настоящий морской, рассыпчатый, горячий и потому они решили остаток дня провести на пляже.
Девушки разделись, вошли в воду, и хотя не было в ней светлой прозрачности реки Тавды — она была серой, кое-где виднелись радужные топливные пятна, но все-таки это была Волга. Видимо, и новая приятельница почувствовала тоже самое, что и Шура, поэтому, зачерпнув ладонями воду, тихонько продекламировала: «О, Волга, колыбель моя, любил ли кто тебя, как я?..»
