Шура молча слушала его, не зная, что ответить, тем более что уже слышала подобные речи. Людмила Леонидовна, жена дяди, моложе его лет на пятнадцать, и пока Василий Егорович бегал в магазин, коротко обрисовала их семейное житье: муж пьет, ее не любит, таскается по бабам, а самому за пятьдесят, седой, ценил бы, что она живет с ним, ведь и моложе его, и красивее (последнее подразумевалось само собой, потому что тетя не раз и не два бросила взгляд в зеркало на свое отражение), и образование у нее, и работает культработником… Девушка растерянно молчала, да и не ожидала Людмила Леонидовна ответа — ей просто хотелось пожаловаться на мужа, пусть, мол, племянница узнает, какой у нее дядя скверный, предполагала, наверное, что и Василий Егорович не утерпит, начнет жаловаться на жену.
— И чего ей надо? — бубнил Василий Егорович, шагая рядом с племянницей. — Я всегда хорошо зарабатывал, а после аварии меня на другую машину посадили, все время ломается, конечно, и денег нет. Подумаешь, принцесса! В клубе работает! Знаешь, — доверительно произнес в конце концов, — мы ведь и не спим вовсе. Я в одной комнате живу, а она — в другой. И сыновей против меня настраивает.
Шуре стало мерзко на душе: в Альфинске тетки все время друг на друга жаловались, а тут — дядя на свою жену, и уж совсем противно, что та хотела настроить Шуру против мужа. Девушка бросила взгляд на часы, пожалев, что не уехала днем, и придется теперь жалобы выслушивать весь вечер то от дяди, то от его жены… И лишь двоюродные младшие братья скрасили вечер. Они увели ее на озеро, взяли лодку и катались по озеру до темноты. Вернулись домой продрогшие, однако, довольные друг другом.
Шура уехала от Ермолаевых в Ленинград с первой электричкой и больше никогда не видела ни дядю, ни его семью. Впрочем, она и не жалела об этом: ей противны были сплетни, жалобы, склоки. Ее прямая натура не признавала этого.
День Победы «тридцатьчетверки», как и было задумано, встречали в Москве. На один день остановились в гостинице, но это никак не повлияло на их кошелек, потому что в Ленинграде они не потратились. Подруги бродили по Москве, а Шура отправилась разыскивать «орлят». Разыскала. Но радости особой от встречи не было: москвичи в «Орленке» держались со скрытым высокомерием и некоторым превосходством, не изменились они и спустя пять лет. Шура, однако, не рассердилась — такое поведение, считала она, от недостатка воспитанности. А вспоминать и так будет что — столько хороших впечатлений, новых знакомств, интересных встреч. Колесникова позеленеет, когда узнает все подробности.
Как предполагала Шура, так и получилось. Ее «тридцатьчетверки» взахлеб рассказывали о салюте, который видели в Ленинграде и Москве, показывали фотографии своих обожателей-речников, которые ежевечерне после отбоя пытались пробраться в «четвертый экипаж», где жили гости, а Слава измаялся весь, вылавливая нарушителей дисциплины.
Колесникова и впрямь злилась: четвертая группа опять оказалась в выигрыше, хотя ее группа побывала в Ленинграде первой. Но был в ее раздражении, как узнала позднее Шура от Дмитриева, один плюс: она впредь не стремилась к соперничеству, вернее, стремилась, но уже не рвалась вперед, не смотря ни на что.
— Конечно, вам хорошо группой руководить, — обидчиво заявила она Дмитриеву, — у вас все Дружникова делает, и девочки ее слушаются. А мои… инертные какие-то.
На летнюю практику Шура Дружникова вновь поехала в Тавду. Дмитрич махнул на нее рукой: Дружникова будет кем угодно, но только не знаменитой спортсменкой, поэтому не злился, как зимой, хотя лыжники должны были поехать на летние сборы к морю, и тем сборам Дмитрич придавал большое значение: подкормятся девчонки, отдохнут, силенок наберутся.
— Ладно, поезжай, — буркнул Владимир Дмитрич, — все равно настоишь на своем. Вот в спорте была бы такая настырная.
— А я и так настырная, — улыбнулась Шура, — мы же с Леной теперь одно время показываем.
— Ладно… — и умоляюще произнес. — Ну, ты хоть зарядкой там занимайся что ли, пробежки устраивай!
Шура пообещала.
Конечно, ей и к морю хотелось съездить, и в Москву, куда предлагал поехать на практику Дмитриев. Однако дома опять было неладно, и Шура, созвонившись с Тавдинской типографией, получила разрешение пройти практику там. Кроме того, Шура намеревалась продолжить «атаку» на Стаса, которому зимой чуть ли не на шею из озорства вешалась. И уже с первых дней в Тавде по беглым взглядам парня на нее, Шура поняла, что старания ее, кажется, не проходят даром. Но все равно Стас молчал, пыхтел, улыбаясь ее шуточкам, но шагов к сближению не делал. Даже когда самых молодых рабочих, а вместе с ними и Шуру, отправили в колхоз на сенокос, то и там Стас не ходил с девчонками на танцы: после работы где-нибудь прятался от них с книгой в руках или заваливался спать. Кроме Шуры виды на Стаса имели, конечно, и другие, однако тот мужественно терпел приставания, никого не выделяя.
