У одной приятельницы Павлы Федоровны дочь зарегистрировалась с одним абхазцем, уехала к нему на родину в такую горную даль, что выше только орлы живут. Но выяснилось, что у парня была нареченная невеста, дочь отцовского кунака. И хотя он ее не любил, был в законном браке, но этот брак очень своеобразно аннулировали — сыграли свадьбу с прежней невестой, которая стала старшей полноправной по горским обычаям женой, потому что брак освящен муллой. А русская девчонка оказалась на побегушках да постирушках на всю огромную семью своего законного мужа, с которым уже даже постель не делила, спала на тощей подстилке у двери. Словом, такое житье очень ей не понравилось, и задумала она бежать. Но свекровь быстро смекнула, что к чему, и приставила к ней сторожа — младшего сына, и тот бродил за молодой женщиной, как тень, даже возле туалета торчал, пока она не выйдет. А потом от скуки провертел дырку в стенке и начал за ней подглядывать. И все-таки она сбежала, оказавшись случайно с родичами мужа на железнодорожной станции. Вскочила на ходу на площадку товарного поезда, замедлившего ход на станции. Родичи спохватились не сразу, бросились на конях в погоню, но горы — не гладкая дорога, пока крутились по горам, подбираясь вплотную к железной дороге, поезд втянулся в тоннель, куда им дорогу преградили охранники.
Именно Касим преподал Шуре урок, что не с каждым парнем следует кокетничать, с иным это может обернуться неприятностью. Касим подкараулил Шуру, когда она выходила из подъезда, и так притиснул к себе, пытаясь поцеловать, что дыхание у девчонки пропало. Но не забылась Шуре наука братьев, выскользнула она из объятий. Касим не обиделся, наоборот, прошептал:
— Я приду сегодня вечером? Полковник обещал отпустить меня пораньше.
Он, и правда, явился при полном параде: в отутюженной подогнанной по стройной фигуре форме. Но Шура велела сказать матери, что ее нет дома. Шутки — шутками, когда молодая кровь играет, а связывать свою судьбу с Касимом она не собиралась.
Касим просидел на скамье до конца увольнения, но Шура так и не вышла. Тут уж Касим обиделся. И тотчас переключил свое внимание на девушку из другого подъезда. Но не оценил правильно командирское благосклонное отношение к себе: пока ухаживал за Шурой, полковник молчал, он знал семью, уважал Смирнова, как фронтовика и майора в отставке, но когда увидел своего водителя у другого подъезда с девицей вульгарного вида, устроил Касиму, видимо, такой разнос, что парень больше не смел и носа высунуть из машины. Так что свидания с новой «дамой сердца» проходили весьма оригинально: нахмуренный Касим в машине, а она — сидит на лавочке, и в увольнение Касима, пока Шура была дома, так и не пустили.
Ну а Стас Нетин по-прежнему молчал, правда, начал иной раз и краснеть, если Шура заговаривала с ним. И опять они не прояснили отношения.
Шура уезжала после практики вдвоем с матерью: Гена достал для Павлы Федоровны путевку в санаторий. Она не хотела ехать, но Шура твердо заявила:
— Отдохнешь хоть!
Отдохнуть и подлечиться Павле Федоровне и в самом деле надо было. Бесконечные болезни ее измучили, новый кирпичный дом, еще не просохший, здоровья не добавил, приступы астмы участились. В Тавду неожиданно приехала областная медкомиссия, на глаза проверяющим попала медкарта Павлы Федоровны, и врачи удивились не столько набору ее хронических заболеваний, сколько тому, что ежегодно вызывают неизлечимо больного человека на врачебно-экспертную комиссию для освидетельствования и назначения пенсии по инвалидности. Председателю ВЭК изрядно досталось за такое упущение. Павла Федоровна, конечно, про это ничего не знала, потому очень удивилась вызову в область. Вернувшись, улыбнулась в ответ на встревоженный взгляд Шуры:
— Дали пожизненную пенсию, никаких комиссий больше проходить не буду, потому что и того, что есть, хватит с избытком на двоих. Ну, а сколько проживу на белом свете, никто не знает. Может, десять лет, а, может, и завтра скопытюсь.
Вот это обстоятельство и заставило Гену достать путевку матери в санаторий, ему это было легко, потому что и сам пока находился под наблюдением врачей после травмы. А Шуре написал, чтобы обязательно заставила мать поехать в санаторий. Что Шура и сделала.
Николай Константинович, узнав об этом, загрустил и попросил жену не уезжать. Павле Федоровне и самой не хотелось, ее сердце сжалось в тревожном предчувствии беды, но не желала обижать и детей, хлопотавших о ее здоровье. И сказала мужу:
— Как же не поехать, если ты пьешь беспробудно, мне никакого покою нет. Шура замучилась с нами. А я там хоть отдохну да подлечусь.
— Не буду я больше пить, Поленька, только не уезжай, — заплакал Николай Константинович, словно и не он пьяный накануне бушевал и матерился, выгоняя жену из дома, и выгнал бы, если бы Шура не оказалась дома.
— Ох, Коля, сколько раз уж ты слово давал! — недоверчиво и горестно покачала головой Павла Федоровна.
