— А сейчас самое твердое и честное слово даю! — он клятвенно приложил правую ладонь к сердцу. — Не буду пить, только не бросай меня! Я не верю, что ты уезжаешь на время, ты меня бросаешь, а я не смогу жить без тебя. Я, конечно, негодяй, но, Поленька, не бросай меня, — и опять заплакал. Он в последний год стал необычайно слезливым, плакал по всякому поводу — горестному и радостному.
— Да не бросаю я тебя, — Павла Федоровна отвернулась, чтобы муж не увидел ее слез. — Месяц быстро пролетит, я вернусь, зато ты тут хорошенько все обдумаешь, может, и правда, поймешь, что так больше жить нельзя.
Но тревога не покидала ее сердце, Павла Федоровна расплакалась, рассказывая Шуре о своем разговоре с отцом и его просьбе, робко вымолвила, может, и правда — не надо уезжать.
Шура нахмурилась и, как несколько лет назад, твердо сказала:
— Перестань, мама, думать только о нем, подумай и о себе. Я никогда ему не прощу, если ты умрешь раньше его. Знай это. Да и надоело мне мотаться между домом и техникумом, примиряя вас. Уж если в университет не поступила, так дайте хоть техникум окончить нормально!
И Павла Федоровна опять поступила так, как хотела дочь, хотя сердце изнывало от тревоги.
На следующий день Шура с матерью уезжали. Прощаясь, Николай Константинович поцеловал жену в лоб:
— Ну, прощай, Поленька, больше мы не увидимся…
— Что ты, что ты, отец! Вот подлечусь и приеду.
Смирнов покачал отрицательно головой.
Шура с Павлой Федоровной двинулись прочь от дома к автобусной остановке, а Николай Константинович так и остался стоять на крыльце, с тоской глядя им вслед. Усаживаясь в автобус, Шура, как и мать, обернулась назад, и хоть не могла она видеть выражение глаз отца, все-таки ей показалось, что в больших карих глазах Николая Константиновича застыли слезы. Но Шуре даже в голову не пришло, что видит она отца в последний раз.
В Свердловске Шура и Павла Федоровна расстались. Шура усадила мать на электричку до Альфинска, и та заплакала, приникнув к плечу дочери:
— Что-то тяжко у меня на сердце, хоть покупай билет обратно а Тавду.
— Да ладно, мам, все будет в порядке, — успокоила ее Шура, но и ей было невесело. Шура подумала, что, наверное, зря она опять вмешалась в жизнь родителей, так резко, разлучила их, им будет плохо вдали друг от друга, но следовало и отца немного проучить, потому что Шура устала от бесконечных мотаний в Тавду из Куйбышева, чтобы вывести из запоя отца и примирить родителей после ссоры. «Ладно, — подумала она, — будь что будет».
В Куйбышеве душевная боль притупилась хлопотами с устройством в общежитие: своего у полиграфистов до сих пор не было, и студенты жили, где придется. Четвертому курсу решили летнюю практику продлить до сентября, дать потом месяц отдохнуть, чтобы больше уже не отвлекать от учебы до защиты диплома. Об этом изменении руководство техникума не предупредило владельцев общежитий, где резервировались места для студентов-полиграфистов, потому, когда четверокурсники явились в общежития, где жили раньше, все места были заняты. Повезло лишь тем, кто практику проходил в Куйбышеве и не покидал общежитие.
Шура безуспешно помыкалась по городу в поисках квартиры, и ничего не оставалось, как перебиться кое-как полгода в общежитии строительного техникума на Чернореченской, где жила раньше. К ее радости, в бывшей ее комнате поселились знакомые девчонки-строители, они приютили Шуру, даже выделили отдельную койку, понимая, что ей надо готовиться к защите дипломного проекта. Шура платила им за «постой» ежедневными концертами, благо в соседнем корпусе у парней раздобыла гитару. И если бы не возможность заниматься в кабинете дипломного проектирования в техникуме, она бы не смогла работать над своим дипломным проектом, потому что каждый вечер в комнату набивалось до десятка гостей. Правда, в том был свой плюс: гости притаскивали с собой гостинцы — конфеты и печенье к чаю.
Тревожное состояние вернулось неожиданно. Как-то утром Шура ощутила беспричинное беспокойство. Девушка всматривалась в лица встречных прохожих, однокурсниц, думала, от чего так сердцу неуютно, но понять ничего не могла. Просто ей было плохо, и все. Шура, измаявшись от непонятной тревоги, ушла из техникума задолго до конца занятий. Девчонки, жившие с ней, встретили ее с участливым сочувствием, протянули бланк телеграммы: «Умер отец».
