Погода в день похорон была слякотная, заполнявшая душу тоской. Сеял мелкий дождик, затянутое темными тучами небо низко висело над головой, потому проводить Смирнова в последний путь пришли несколько стариков-коммунистов из партийной организации городских пенсионеров. Память о том дне, убогих похоронах отца занозой засела в сердце Шуры. Занозу можно и вытащить, да ведь сердце — не палец…
Опять не обошлось без Изгомовой, которая имела, несмотря на репутацию пьяницы и сплетницы, обширные связи, потому что сводничала, предоставляя свой дом для свиданий. Она достала на базе дешевую водку и продукты на поминки, она же помогла выхлопотать место на старом кладбище: новое было неуютное, пустынное, потому многие стремились своих родных похоронить на старом, которое было в сосновом бору. Отцу досталось красивое место — под густой развесистой березой, соседкой ее была старая высоченная сосна.
Тело умершего не стали брать в дом из морга, как принято, на последнюю ночь. Воспротивилась тому Шура. Обычай обычаем, а страшно, ведь отец умер необычно. Геннадий согласился с ней: ему было все равно, так даже меньше хлопот.
Павла Федоровна не посмела спорить с детьми: теперь она, старый больной человек, всецело зависела от них. Ей хотелось посидеть у гроба, поговорить с мертвым, попенять ему, что ушел из жизни так нелепо, навесив позор на всю семью и себя, ведь в старое время, рассказывала Ефимовна, самоубийц даже не разрешалось хоронить на общем погосте, отводили место за церковной оградой. Ей хотелось вспомнить у гроба с Николаем Константиновичем совместные их горести и радости, хотелось просто по-бабьи повыть в голос над мужем… Дети не понимали ее, Павла Федоровна ощущала это всем своим чутким сердцем, не понимали ее привязанности к Смирнову. У них свои заботы, свои хлопоты, всяк при месте, вот и Шура почти самостоятельный человек.
Когда Геннадий с женой Полиной и Шура легли спать, Павла Федоровна оделась и вышла на крыльцо, посмотрела на темное, затянутое тучами небо. Вот и Николай также смотрел на небо перед смертью, что видел он там? О чем думал? Может быть, мысленно посылал ей последний привет или отчаянный зов, чтобы вернулась она домой, помогла ему? Как же тяжко было у него, видимо, на душе, если решился на такой шаг! Впрочем, сам ли он это сделал, ведь был кто-то в квартире в ночь его смерти, кто-то же бился в комнату Шуры, учинил разгром в квартире? Но судмедэксперт Ильинская сказала, что в петле Николай Константинович оказался без постороннего вмешательства.
— Ой ли? — усомнилась в ее словах Павла Федоровна.
— Павла, — они с Ильинской давно знали друг друга, — а если и не так? Тебе от этого легче станет? Детям твоим? Но ведь это — твои дети, а не его. Ну, заведу дело, а ты что делать будешь? Оно завершится нескоро, а тебе одной жить трудно, Александра уедет, что делать будешь? Или девчонку из-за расследования рядом с собой держать будешь? Ей же доучиться надо, не дергай ее. Впрочем, как знаешь, а я все равно и новый акт напишу о самоубийстве, так и знай, — Ильинская заявила это жестко и твердо. Характер у нее тоже был такой же твердый, потому Павла Федоровна была уверена: Ильинская сделает так, как сказала, и решила оставить все, как есть. А она — опять одна, хоть и родни много, и дети есть.
Дети… Дети не знали, что ей привелось испытать при вдовьей доле. Известное дело: тяжела жизнь в поле без огорожи, вокруг ветра вьются, а на вдову да на сироту все помои льются. И вот появился человек, стал родным и близким. Худым «забором» он был, а все же меньше ветра дуло в лицо, при нем она была хозяйкой в доме, где были установленные ими порядки. У детей ее не обижали, но их дом не был ее домом, там — свои законы. Кое-что ей не нравилось, но в чужой монастырь не следует лезть со своим уставом, она и не лезла. Зато дети, едва она осталась одна, стали командовать. Вон у Шуры взгляд стал особый, хозяйский. Павла Федоровна не вспомнила, что взгляд такой у младшей дочери уже давно.
«Что же ты, Коленька, сам ушел, а меня оставил одну горе мыкать?» — и пришла на ум фраза, не раз слышанная от Смирнова: — «На простом шнуре от чемодана кончилась твоя шальная жизнь…» Любил муж Есенина и по его дороге из жизни ушел… И Павла Федоровна заплакала горько и безутешно, беззвучно, чтобы не потревожить рыданиями спящих детей: старая больная женщина, теперь она всецело зависела от них.
На следующий день после похорон, сходив по обычаю на кладбище, посидев там с полчаса, Павла Федоровна, Шура и Геннадий с женой уехали из Тавды. Решено было, что пока Шура учится — осталось всего полгода — Павла Федоровна поживет у детей в Альфинске.
— Извини, Шурочка, денег я тебе высылать не смогу, — сказала дочери Павла Федоровна, — не хочу, чтобы меня, как бабушку, попрекали куском хлеба. А своя копейка — не рубль, да своя. Нам с тобой теперь надо всем кланяться по нашей сиротской доле и слушаться каждого слова, — горечь была в ее словах: не дали даже дождаться сороковин, чтобы вновь сходить на могилу мужа, помянуть его.
Шура фыркнула:
