Шурино сердце пронзила острая боль, она упала ничком на кровать, зарыв лицо в подушку, и плечи ее затряслись от рыданий. Девчонки незаметно исчезли из комнаты: пусть побудет одна, они давно поняли, что Шура Дружникова все переживает в себе. Радовалась она открыто и весело, но боль прятала куда-то в глубину души, отчего лицо ее становилось каменным, лишь сухие глаза выдавали страдания. Шура плакала редко, подружки даже шутили: «Чтобы заставить Дружникову плакать, надо прежде самому пуд соли съесть». Наедине с собой Шуре плакать легче, значит, и душе ее станет легче. Девчонки рассудили правильно, так и случилось: встретила подруг Шура спокойно. Слез не было, только дергался мускул на скуле, да глаза покраснели. Она думала, где достать деньги, чтобы ехать на похороны, ведь тех, что привезла с собой, недостаточно, а до выдачи стипендии еще несколько дней.
— Шур, — сказала Рая Картушева (она проходила практику в Куйбышеве и по-прежнему жила в общежитии), — вот мы тебе собрали, — и протянула растрепанную пачечку денег, где были одни рубли, зеленело несколько трешек, а из кармана халата выгребла горсть мелочи.
— Спасибо, девчата, — благодарно кивнула Шура, и от такой заботливости слезы нежданно-негаданно хлынули из глаз. Шура поспешно отвернулась, но подруги тоже сочувственно захлюпали носами, тогда и Шура дала волю слезам, однако быстро опомнилась, взяла себя в руки. — Спасибо вам, девчонки, я отдам, как вернусь, — еле выговорила она.
Шуре повезло. Городское агентство «Аэрофлота» уже не работало, но в «Курумоче» она сразу купила билет до Свердловска.
В самолете села у окна, за которым была уже ночь. Взревели моторы, самолет покрутился немного на земле, выходя на взлетную полосу, потом задрожал, как норовистый конь, на старте, рванулся вперед и плавно взлетел.
Шура смотрела в темноту, видела свое нахмуренное лицо в иллюминаторе. Мысли мчались впереди самолета. Что случилось, отчего умер отец? Почему телеграмму подписала Лида, где мама?
Через два с половиной часа самолет приземлился в Свердловском аэропорту «Кольцово».
Уже наступил рассвет, и за окнами автобуса назад убегали золотистые стволы сосен. Шуре всегда нравилось смотреть на лес, он всегда такой разный, не то, что степная полоса. Но сегодня Шура смотрела на лес равнодушно, занятая одним: что случилось дома?
Было шесть часов утра, когда она прибыла на железнодорожный вокзал. Шура поежилась: прохладно, октябрь, в Тавде, может, уже и снег выпал. А в Куйбышеве вчера было тепло и сухо. Там — светло, тепло, радостно, здесь — холодно и горестно.
До поезда в Тавду было более полусуток, прибудет она домой только завтра. Сердце же рвалось туда немедленно. Шура смотрела на расписание и соображала, как быть. Беда звала вперед, а приходилось ждать. «Поеду в Уктус, — решила, наконец, Шура, — может, улечу домой, сегодня же буду в Тавде».
Шуре опять повезло. Без всяких проволочек в аэропорту «Уктус» купила билет на маленький самолетик, «аннушку». В салоне опять выбрала место у окна. Смотрела вниз на проплывающие медленно гаревые пятна, иногда среди темной зелени сосен светились желтые и алые пятна берез и осин. Раньше она смотрела бы на это великолепие с удовольствием, а сейчас не видела ничего. Вперед, вперед!
Через шесть часов вылета из Куйбышева Шура подходила к своему дому. У дверей квартиры постояла немного, собираясь с духом, потом легонько тронула кнопку звонка, забыв, что в сумочке есть ключ: она никогда не уезжала из дома без квартирных ключей. Для нее ключ от дома был своеобразным талисманом, залогом благополучного возвращения.
За дверью робко тренькнуло. Но никто не открыл дверь. Тогда она утопила пальцем кнопку звонка в гнезде и не отпускала ее до тех пора, пока сквозь трезвон не услышала:
— Шура, там никого нет, — сверху спускалась соседка-старушка, приятельница матери, — вот ключи. Ты заходи, я сейчас приду. Там у меня молоко на плите.
Шура вошла в квартиру. Осмотрела. Дверь в ее комнату была по-прежнему заперта, но у замка виднелись следы попыток открыть ее чем-то острым. В комнате родителей все разгромлено и разбросано. Старенький приемник «Москвич» валялся у стены, его пластмассовый корпус разбит, в углу — осколки стеклянной цветочной вазы, постель скомкана, у одного из стульев сломана ножка, стол опрокинут. На кухне в мойке — гора немытой посуды, на столе — пустые бутылки, грязные стаканы, в пепельнице — ежик из окурков. Шура смотрела на эти окурки и зачем-то начала их считать:
— Раз, два… пятнадцать… двадцать пять…
Пусто. Грязно. Где мама? Что с отцом? А если мама не приедет? Что делать? И Шура, присев на стул посреди кухни, заплакала навзрыд. Все, что скопилось в ней за последние часы, когда она была среди людей и не могла давать волю слезам, вырвалось наружу.
В дверь позвонили. Это пришла соседка.
— Что случилось, Анна Игнатьевна?
— Николая Константиновича позавчера вынули из петли. Мертвого.
-..? — глаза Шуры стали огромными, в них застыл вопрос: «Что случилось?!»
