Мы решили не ставить две палатки, ограничившись одной. Я придвинула свою койку поближе к папиной и маминой, чтоб было теплее. Помимо нашей печали, что становилась сильнее с каждым днем, напоминая лед на поверхности пруда, делающийся в стужу все толще и толще, мама все никак не могла согласиться с решением папы вернуться домой. Сам папа старался не затрагивать эту тему, но мама говорила о ней без умолку.
– Зря мы уехали, – как-то в слезах сказала мама. – А что, если появятся какие-нибудь новости? Если б мы остались, то сразу же их и узнали бы.
– Вода в реке спала, – угрюмо буркнул папа, попытавшись перевести разговор на другую тему. – Я могу удить рыбу.
– У нас пропала Лейси. Все остальное уже неважно.
– Теперь у меня есть дробовик, так что я могу и охотиться. Уоллис Энн может расставлять силки. Теперь, раз у нас есть инструменты, работа над новым домом пойдет быстрее. Глазом не успеешь моргнуть, как мы его поставим.
– Я тебе помогу, пап, – сказала я.
Он меня не удостоил даже взглядом. Папа сверлил взглядом маму в надежде, что она смирится с утратой.
– Нам надо ехать обратно. Чем быстрее, тем лучше. Мы в один миг туда домчим, – гнула свое мама.
Он покачал головой в ответ, не желая ничего слушать, ну а мне в тот момент хотелось лишь одного: чтобы кто-нибудь вспомнил о моем существовании, пусть даже и для того, чтобы в тысячный раз напомнить о моей вине в случившемся. Мама не собиралась отступать. В какой-то момент она даже пригрозила, что угонит ночью папин грузовик. На это папа ответил, что мама попросту сожжет сцепление и мы останемся без машины. Я старалась вести себя тише воды ниже травы. Я споро выполняла все свои обязанности. Не жаловалась на холод, усталость и печаль. Время от времени я брала в руки скрипку Лейси, лежавшую в углу палатки, в надежде, что это придаст мне сил. Вместо этого я лишь еще острее чувствовала одиночество. Все мои чувства, которые я испытывала к Клейтону, вытеснили душевные муки и бремя вины.
Меня никак не отпускало сожаление о содеянном. Оно словно скручивало нутро в узел, отчего мне было тяжело дышать. Я с ним просыпалась и с ним засыпала. Я не могла смотреть родителям в глаза. Особенно остро оно ощущалось по ночам, и тьма снаружи вполне была сравнима с кромешным мраком, царившим у меня внутри. Эти чувства властвовали надо мной столь же безраздельно, как когда-то ревность и злоба на Лейси. У меня постоянно ныло в груди, и мне казалось, что эта боль уже никогда больше меня не отпустит.
Я никогда прежде не подозревала, сколь сильно я люблю сестру. Моя любовь к ней была глубже самого глубокого из горных ущелий, и я никак не могла взять в толк, каким образом я могла так себя вести и почему эта любовь не смогла одолеть черную зависть и ревность, вспыхнувшую во мне – столь же неожиданно, сколь внезапным стало для нас исчезновение Лейси. Как такое могло приключиться? А ведь мама меня предупреждала о том, к каким жутким последствиям может привести зависть. Как же она была права! Я поняла это только сейчас, когда было уже поздно. Надо было слушать маму раньше, она ведь плохого не посоветует.
Воображение раз за разом рисовало одну и ту же картину. Лицо Лейси. Как она берет меня за руку, как я чувствую прикосновение ее пальцев. По ночам я обращалась с молитвами к Богу, упрашивая Всевышнего, чтобы тот дал мне еще один шанс. Пусть Лейси только вернется домой, и я докажу ей, сколь сильно я ее люблю! Для нее это не имеет никакого значения? Плевать, это важно для меня. Господи, дай мне эту возможность все исправить, чтобы меня оставили терзания и муки. Я обхватывала одной рукой другую и молча молилась. Мои сбивчивые молитвы напоминали дыхание на морозе. Они были словно облачка пара, которые, сорвавшись с губ, растворяются в считаные секунды. Мне казалось, что мои молитвы словно птенчики, которые изо всех сил бьют крыльями, но не могут взлететь. Я чуяла нутром, что Господь не слышит меня, но все равно продолжала молиться, клянясь, что больше никогда не подвергну Лейси опасности, никогда не стану на нее злиться, а буду только любить и заботиться о ней.
Каждый день папа удалялся с ружьем в лес и возвращался с парой застреленных белок. Мама молча забирала у него добычу, разделывала белок и тушила их. Мы ели их с булочками, которые тоже делала мама. Врать не буду, то, что готовил Поли, было вкусно, но к маминой стряпне я была куда более привычна, даже несмотря на то, что желудок порывался эту еду отвергнуть. В подобных случаях я принималась дышать полной грудью, вбирая в себя студеный воздух – он был таким морозным, что казался даже хрустящим. Запахов в нем было немного – лишь аромат деревьев, земли и дыма. Я дышала этим воздухом и все никак не могла им насытиться. Пока я кипятила воду, рубила дрова для костра и ошкуривала бревна, которые притаскивал папа, у меня была куча времени еще раз хорошо обдумать все случившееся. Папа вкалывал так, словно за ним гнался нечистый – черт, которым меня мама с папой пугали в детстве, когда я себя плохо вела.
