Рукоятка у него была гладкая – отполированная от частого использования. Я стала искать дальше. У папы еще имелись колун, топор, кувалда, ножовка, пила и много чего другого, но кроме молотка ничего найти не удалось. Мама нашла еще одну упряжь для Пита и Либерти. В завершение мы нашли седло для Либерти, оставленное папой на загоне для нашей лошади. Большую часть дня мы рыскали по сараю и двору, опасаясь, что просмотрели что-то важное.
Наконец, мама сказала:
– Скорее всего, мы больше ничего не найдем.
– Точно.
Судя по виду мамы, неудача ее расстроила, и мне захотелось ее приободрить.
– Слушай, но молоток мы ведь все-таки нашли.
– Знаешь, Уоллис Энн, мне кажется, ты способна видеть солнце даже в самый дождливый день.
Я не поняла, хорошо это или плохо. День уже начал клониться к вечеру, и я притащила еще хвороста, чтобы не ходить за ним посреди ночи. Мама испекла кукурузных лепешек, которые мы запили водой, решив оставить кофе на утро. Я села поближе к огню и дала мышцам отдых. Надеюсь, у папы все хорошо. Я буду рада, когда он вернется, – с ним я ощущала себя гораздо спокойнее. Лейси сунула руки под себя и начала клевать носом. Вскоре дремота навалилась и на меня. Наконец, мы легли спать.
На рассвете, несмотря на то что я спала у костра, на моей одежде выступила холодная роса. После завтрака, на который мама приготовила еще лепешек, мы попили кофе, и затем я предложила маме покопаться в раскисшем поле, что примыкало к нашему огороду – вдруг нам удастся найти картошку. Я была рада, что она согласилась. Мы встали на четвереньки и принялись разгребать мокрую землю руками, надеясь, что произойдет маленькое чудо и наши пальцы нащупают клубни. К нам присоединилась и Лейси. Всего за десять минут ей удалось добыть целых четыре картофелины.
Мы продолжили поиски. Поскольку мне не требовалось постоянно понукать сестру и твердить: «Давай, Лейси, копай!», я заключила, что, скорее всего, ей доставляло удовольствие копаться в земле.
Мама нашла две картофелины. Я отыскала две-три гнилых, а потом еще одну, которую, по всей видимости, проглядели в прошлом году. Она была твердой как камень и формой напоминала шишку. Гнилые клубни мы складывали в другую кучу, подальше от нас. Пахли они ужасно. Я сказала маме, что можем сжечь их, когда закончим. После того как мы закончили с одной грядкой, у нас имелось уже шесть картофелин. Что ж, это лучше, чем ничего. Нас дожидалась еще одна грядка. Мы снова принялись копаться в земле, медленно продвигаясь вперед. Время от времени я поглядывала на маму. Она была вся перемазана в грязи, въевшейся в ее кожу, отчего создавалось впечатление, что она старательно извалялась в старом кострище.
– Господи помилуй, – мама разогнулась и протянула руку, чтобы растереть поясницу.
Я решила сделать на минуту перерыв и последовала ее примеру. Размяв поясницу, я согнулась снова. Вышло солнце, но поднявшийся северный ветер наглым воришкой украл у нас часть тепла. Я не сомневалась, что где-то высоко в горах уже начали желтеть листья, однако сейчас предвкушение красот, что сулила нам осень, мешалось со страхом перед грядущими холодами.
Вдруг со стороны тропы раздался совиное уханье, а за ним и свист. Папин сигнал! Мы с мамой тут же вскочили, а Лейси осталась стоять на четвереньках, кидая комья земли через плечо, слово ищейка, разыскивающая закопанную кость. Я потыкала сестру в плечо. Она остановилась и, прищурившись, подняла на меня взгляд.
– Вставай, Лейси! Папа вернулся!
Даже не оглядываясь на нее, я припустила галопом в сторону тропы. Мне ужасно хотелось увидеть братика. Он сидел у папы на руках. Я становилась, чтобы посмотреть на выражение лица Сефа, когда он нас увидит. Он заерзал, желая слезть, и, когда папа опустил его на землю, малыш припустил что было духу. Я никогда не видел, чтобы ребенок бегал с такой скоростью или так широко улыбался. Сеф завопил и, хотя это казалось уже невозможно, помчался еще быстрее. Мама опустилась на колени, и он врезался прямо в нее.
Сеф был так рад, что вцепился черными от грязи ручонками ей в щеки и заголосил:
– Мама! Мама!
Мама принялась осыпать его лицо поцелуями. Она была настолько этим поглощена, что не обратила внимание на то, что еще папа держит в руках. Но я-то это увидела! Здоровенный окорок. Лицо папы расплывалось в широкой, от уха до уха улыбке. Он терпеливо дожидался, пока мама с Сефом не насытятся друг другом. Наконец, мама отпустила малыша и отерла слезы, выступившие у нее на глазах. Папа подошел к ней и так крепко сжал в объятиях, что у мамы перехватило дыхание.
Кивнув на Сефа, цеплявшегося за мамино платье, он сказал:
– Всю дорогу только и донимал меня вопросами: «А мама дома?», «А Уолли дома?», «А Лейси дома?». Снова и снова.
Возвращение Сефа стало своего рода последним мазком художника, завершающим картину. Наконец, вся наша семья была снова вместе.
– Овсянка с подливкой и ветчина! Как вам это нравится? – спросил папа, отсалютовав окороком.
Мама разинув рот уставилась на окорок, словно отродясь не видела ничего подобного.
– Уильям, ты что, ветчины купил? – спросила она.
– Ну да.
