– Да, мэм, – у меня и без того было мерзко на душе, а из-за резкого тона матери, столь несвойственного ей, стало еще поганей. Несколько позже, работая рука об руку с папой, я раздумывала о том, что было бы здорово перемотать время назад и все изменить. Сеф, следовавший за мамой по пятам, начал плакать и цепляться ей за платье. Почему он плачет? Ему хочется есть? Но нас всех мучает голод. Может, есть еще какая-то причина? Мама остановилась и, взяв на руки, принялась качать.
– Ты что, устал? – спросила она озабоченным голосом. – Мы устали, да? Устали?
Сеф в ответ только захныкал и ткнулся лбом ей в плечо. Затем он посмотрел на меня с папой. Я аж обмерла от этого взгляда голубых глаз. На меня словно взирал глубокий старик. Пришло время трапезы. Каждому полагалось по горсти орехов, которые папа нашел, когда расставлял силки, немного побегов одуванчика и жуткий «кофе», который мама сварила из корней цикория. Когда мама протянула Сефу пару орехов, тот оттолкнул ее руку. Малыш и дальше вел себя раздраженно и капризно. Мы практически не разговаривали. Папа произнес короткую молитву, после чего мы, прикончив нашу скудную трапезу, запили ее едким на вкус отваром цикория. Вскоре после захода солнца мы улеглись спать. Мы с Лейси свернулись калачиком как можно ближе к огню, как обычно, прижав ступни ног друг к другу. Я задремала. В последнее время я с нетерпением ждала вечера, чтобы унестись в страну грез, где еда была в избытке и ее подавали на стол в теплом доме с мягкими кроватями.
В мой сон ворвался чей-то голос.
– Сеф?
Я распахнула глаза. Сладкий сон слетел, будто его и не было. Я заморгала, поняв, что проснулась от голоса мамы. Я села. Спина ныла. Она захрустела, словно старый, видавший виды стул. В эту ночь впервые подморозило, отчего все покрылось инеем. Я даже удивилась, как мне удалось столь крепко спать на таком холоде. С губ срывались маленькие, молочного цвета облачка пара. Лейси, свернувшись калачиком, лежала у почти прогоревшего костра. Она согнула ноги и, подтянув к груди, обхватила их руками. Моя сестра дрожала во сне. На меня накатила волна дурноты. Я словно смотрела на мир через запотевшее стекло. В груди сперло дыхание. Я закашлялась, а потом сделала несколько глубоких вдохов, чтобы справиться с дурнотой.
Трясясь как осиновый лист, я подкинула дров в костер. Когда он разгорелся по новой, я увидела маму с Сефом на руках. Малыш не шевелился. В утреннем воздухе расплывалась вонь, навевавшая воспоминания о переполненной выгребной яме в нужнике. Я встала на колени и увидела, что у мамы что-то стекает по руке, которая поддерживала Сефа за пятую точку. Голова Сефа мотнулась в мою сторону. Глаза и рот братика были полуоткрыты. Я так перепугалась, что тут же забыла о том, насколько мне самой плохо.
Я вскочила и затараторила дурацкие вопросы, ответ на которые был мне очевиден самой.
– Что случилось? Что-то с Сефом?
Мама со страхом посмотрела на меня:
– Он весь так и горит. Его несколько раз стошнило. Я надеялась, у него выйдет вся дрянь и ему полегчает, а теперь… теперь я не могу его добудиться.
Папа застыл рядом с мамой. Он смотрел на Сефа и выглядел так, словно ему отчаянно хочется что-то предпринять, но он не знает, что именно.
Кивнув маме, он сказал:
– Энн, он обмарался.
Мама опустила Сефа на землю у огня и принялась стягивать с него штаны.
– Мам, у нас сменки нет. Нам нечего на него надеть.
– Я знаю, но не оставлять же его в грязных штанах. Это все вода. Это он от нее заболел.
Я не знала, что делать, что сказать в ответ. Папа чуть в отдалении начал складывать из дров новый костер.
– Разведу огонь еще и здесь, – бросил он. – Так Сефу будет теплее.
Я подошла к маме взяла одежду и спросила:
– Что мне делать? Попробовать их отстирать?
Сеф проснулся и захныкал. Вдруг он стал вырываться и закричал:
– Пусти! Мне надо!
Мама принялась гладить его по руке, силясь успокоить. Мне же она ничего не ответила. Стоило ей опустить Сефа на землю, как он тут же кинулся в сторону леса. Я увидела, как по его ногам течет коричневое. Замерев, братик присел прямо там, где остановился. Мама поспешила к нему. Нагнувшись, она подхватила его за живот и что-то стала ему говорить. Сеф принялся опорожняться, и мама побледнела как смерть, будто из нее вдруг высосали всю кровь. Она посмотрела на нас взглядом, полным тревоги и страха за Сефа. Братик закричал. Он что есть сил забился у мамы в руках, вырвался, отполз на четвереньках чуть в сторону, после чего его скрутило в приступе рвоты, и он изверг то немногое, что осталось у него в желудке. От этого зрелища мое сердце рвалось на части. Сефа рвало снова и снова.
Когда приступы сошли на нет, мама прижала его к себе, невзирая на то что он был перемазан с ног до головы.
– Надо что-то делать, – сказала она папе. – Ему надо дать лекарство.
– Я поеду, – бросила я. – Это я во всем виновата. Я найду доктора Стюарта.
