Сестра послушно присела у кастрюли, взяла ложку и принялась ждать, когда бобы закипят. Продукты, которые нам дал Джо Кэлхун, подходили к концу. Впрочем, я не торопилась об этом сообщать. На нас медленно наваливалась апатия. Изо дня в день мы делали одно и то же, с неизменно нулевым результатом. Силы были на исходе. Никто больше не заводил разговоров о переезде, и потому исчерпание запасов провизии стало лишь вопросом времени. Первым закончилось вяленое мясо. Овсянку, муку, бобы и кофе тщательно отмеряла мне мама. Мы ели очень мало, достаточно лишь для того, чтобы не умереть с голоду. Первые заморозки ударили, когда в небе висел молоденький месяц, напоминавший чью-то жестокую кривую ухмылку. Я не спала. Отчасти от холода, отчасти по еще одной причине. Становилось все студеней. Наступала пора, когда уже неважно, сколь близко ты сидишь к костру – он тебе все равно не помогает. Так вот, я не спала не только от холода, но и потому, что мне показалось, что я услышала странный звук – шуршащий, скребущий, который оборвался, и вновь воцарилась тишина.
Я пошарила глазами возле костра в поисках знакомых силуэтов. Мама лежала, свернувшись калачиком у костра, но рядом с ней я не увидела папы. Оставив лучащийся теплом костер, я двинулась на разведку – выяснять, что происходит. Из-за кромешной тьмы ничего не было видно, лишь очертания скованного холодом леса. Вскоре стужа заставила меня вернуться обратно к пламени и переливающимся углям. Я села, подобрав ноги к подбородку и натянув платье до пят. Я стала ждать, когда папа появится из леса. Я все ждала и ждала, пока темное небо не стало бледнеть. На востоке залегла золотая полоса разгорающейся зари. Казалось, само солнце, страшась холода, не торопилось показаться над горизонтом. Траву, сорняки и деревья покрывал толстый слой инея, который поблескивал так, словно склоны холмов по мановению волшебной палочки сделались стеклянными. Папа все не появлялся. Видать, он отправился за грузовиком. Мне все же пришлось встать – по нужде. Я поднялась на непослушных ногах, прогнулась в пояснице, чтобы растянуть спину, после чего наклонилась перед собой и, коснувшись ладонями коленей, принялась ждать, когда пройдет накативший на меня приступ слабости.
Я двинулась по тропинке. Вдруг я резко остановилась и обхватила себя руками. Из палочек на земле кое-как была сложена буква «К». Наверняка это папина работа. Что значит эта буква? Может, папа отправился в сторону Калоуи, где он в последний раз видел грузовик? Я вернулась обратно, подбросила дров в огонь и принялась готовить воду для кофе и завтрака. Через некоторое время встала и Лейси, мертвой хваткой вцепившаяся в стеганое одеяло. Я вручила ей одну из оловянных кружек с горячим кофе. Когда она взяла ее, руки сестры дрожали. Пальцы оплели кружку, чтобы хотя бы чуть-чуть согреться. Ее внешний вид вызывал у меня нешуточное беспокойство. Я всмотрелась в ее худенькое личико, отметив лиловый оттенок кожи. Да, мы все отощали, но Лейси и вовсе превратилась в тростиночку. Если б я ее не знала, то сейчас бы ее облик меня напугал. Больше всего Лейси напоминала безумную. Когда мама заворочалась и села, мы сидели под одним стеганым одеялом с Лейси и потягивали кофе. Мы встретились с мамой глазами поверх языков пламени, и она сразу поняла, что папа ушел – несмотря на то что я не проронила ни слова.
Я протянула ей ее кружку кофе:
– Вот, мам. Пей.
Она взяла кружку и медленно поднесла ее к губам. Когда я покончила со своим кофе, мне захотелось добавки. Я подумала, а не сварить ли еще кофейник, но сочла это неэкономным. Вздохнув, я протянула маме с Лейси их порции каши, а что осталось в кастрюле – взяла себе. Мама провела ложкой по ободку тарелки, собирая кашу по краешку, и, наконец, произнесла:
– Ушел и даже слова не сказал. Как был упрямцем, так им и остался. Девочки, мне что-то кушать не хочется. Берите мою порцию, коли вам надо.
– Мам, ты уверена? – спросила я. – Тебе ведь надо есть.
Вместо ответа мама подалась вперед и протянула мне свою тарелку, а сама встала и направилась в лес по нужде. Я проводила ее взглядом. Затем я повернулась к Лейси и переложила ей большую часть маминой порции. Сестра накинулась на еду. Она набивала кашей рот, едва успевая глотать. Я восприняла это как добрый знак. Если она еще ест, значит не все так плохо. Когда мама вернулась, я заметила, что она двигается скованно, будто из последних сил. Ее лицо обрамляли спутанные волосы. Мама вела себя так, словно ей ровным счетом на все наплевать.
– Мам, – сказала я, – а давай так. Дождемся, когда солнце взойдет повыше и станет чуток теплее. Тогда я постираю тебе платье и помогу вымыть голову. А пока волосы сохнут, ты можешь завернуть голову в одеяло.
– Мне этого не надо, – ничего не выражающим голосом ответила мама. – Это лишнее. И так нормально.
– Ладно, – пожала плечами я, решив не настаивать.
