Я помотала головой, схватила ее руку и прижала к лицу.
– Да что с тобой, Уоллис Энн? – удивленно спросила мама.
И тут я чуть не разревелась.
– Мама, живот тут совершенно ни при чем.
– Тогда в чем дело? Ты сама на себя не похожа. Чтоб так лежать и бездельничать… Голова болит?
Сердце.
– Да, мам. Просто раскалывается…
– Пойду, поспрашиваю, может у кого есть аспирин. Получается, есть ты с нами не пойдешь?
– Нет, мэм.
– Тебе что-нибудь принести?
– Нет, мэм.
– Ладно. Мы тогда скоро вернемся.
Убедившись, что все мои ушли, я встала, оделась, обулась и села на койку. Я слово потерялась в дремучем лесу. Я не знала, что делать. Если заблудился, надо держать ушки на макушке и оставаться на месте. В противном случае только ухудшишь свое положение. Чем дольше я сидела, тем сильнее меня охватывало беспокойство. Меня будто кололи тысячи иголок. Я не привыкла бездельничать. Я встала. Вышла из палатки, взяла ведра и наполнила водой все кувшины и тазы. Сняв со всех кроватей постельное белье, я подтащила его к корыту возле огня и замочила, закипятив предварительно воду. Да, мы и так все только что стирали, плевать! Тщательно все выстирав по новой, я вылила воду, вскипятила еще, прополоскала белье и повесила его сушиться. Затем я отыскала папину майку, грязный комбинезон, наше исподнее – и проделала со всем этим ту же самую процедуру. Покончив с этим, я осмотрелась по сторонам, прикидывая, чем еще заняться. Отыскав обломанную пышную сосновую ветку, я принялась ей подметать, словно веником.
К тому моменту, когда я со всем закончила, я ощутила нечто похожее на чувство голода и потому поставила вариться кофе. Пока я его прихлебывала, мне пришло в голову, что было бы не худо наколоть еще дров, как тут мои вернулись из столовой. Мама протянула мне аспирин и булочку с ветчиной, завернутую в промасленную бумагу. Я взяла лекарство, но от еды отказалась.
– Уоллис Энн, тебе надо есть, а то ты заболеешь.
Силком всучив мне булочку, мама огляделась по сторонам.
– Вот это да, – покачала она головой. – Ты ж сказала, что у тебя голова болит. Ты это все переделала, пока мы завтракали?
– Да, мэм.
Обычно мне было очень приятно, когда мама замечала мои старания, однако сегодня все было иначе. Я с трудом запихала в себя половину булочки, после чего приняла аспирин.
– Она у нас всегда была трудяжкой. Верно я говорю, малышка Уолли?
– Пап, пожалуйста, перестань меня так называть, – выпалила я.
Мама с удивлением посмотрела на папу, у которого аж челюсть отвисла.
– Тебе не нравится, когда я так тебя называю? – немного обиженно спросил он. – Да это ж так, милое прозвище…
– Мне не пять лет! Мне уже четырнадцать! А ты как будто обращаешься к маленькой девочке.
– Ясно.
Я и не знаю, с чего это я вдруг взъелась на папу из-за «малышки Уолли». Для меня самой это стало неожиданностью.
– К Лейси ты обращаешься только по имени, – продолжила я.
– Ну да… Так оно и есть…
Я удалилась в палатку и снова плюхнулась на койку. Как назло, Лейси увязалась за мной. Полог палатки остался отвернутым, и я увидела, как папа с мамой допивают оставшийся кофе, переговариваются между собой, хмурятся и качают головами. Я услышала обрывок маминой фразы: «…уже девушка, совсем как Лейси».
Лейси достала скрипку, села на койку, а инструмент положила себе на колени. Она не предприняла ни малейшей попытки поиграть. Вместо этого сестра принялась протирать инструмент краешком платья.
– Лейси…
Лейси, не отрывая взгляд от скрипки, все терла и терла одно и то же место.
– Лейси, ты прошлой ночью куда-нибудь ходила?
Она продолжала натирать скрипку круговыми движениями. Мне дико захотелось вырвать инструмент у нее из рук и запулить его в дальний угол палатки. Желание было столь сильным, что аж челюсти свело, а пальцы сжались в кулаки.
– Куда ты ходила? Ты с кем-то встречалась? А, Лейси? – мой голос звучал как-то странно, в нем слышалась настойчивость.
Я едва сдержала раздраженный вопль. Лейси склонила голову в другую сторону и продолжила натирать свою дурацкую скрипку.
Может, пойти и откровенно поговорить с Клейтоном? Но в этом случае придется признать, что я следила за ним и Лейси, а как это сделать? Стыдно. Может, это случилось первый и последний раз? Может, Клейтон поцеловал ее просто так, из любопытства? «Сделанного не воротишь», – бывало, говорила мама. Верно. Что я теперь могла поделать? Остается только попытаться обо всем забыть и вести себя так, словно ничего не случилось. Что прошло, то прошло. Как только я приняла это решение, мне стало чуточку легче. Будто у меня имелся какой-то выбор. Ощущение было такое, словно я несла тяжкую ношу, и вот я ее опустила на землю, чтобы перевести дыхание и дать чуток роздыху ноющему от усталости телу.
– Лейси, ты ведь и сама не знала, что делала?
Лейси была спокойна и безмятежна.
– Лейси, я говорю о прошлой ночи. О тебе и Клейтоне. Ты ведь не ведала, что творила?
Я придвинулась поближе и заглянула ей в глаза. Чистые, ясно-зеленые, словно горные озера. Невинная, непорочная Лейси. К чему требовать от нее ответа, который она не может дать?
Когда мы вышли из палатки, мама сказала мне:
