Элли на маковом поле – Ближе
Из всего долгого периода своей болезни Леон впоследствии мог вспомнить лишь отдельные эпизоды. Он получил неслабый удар по голове, был ранен и потерял много крови, к этому добавились постоянный недосып и усталость, которая накапливалась, ожидая своего часа, чтобы внезапно выплеснуться и окатить Леона с головой, придавив его к постели. Он знал, что его положение не так плохо, как могло бы быть, что нож подлого разбойника, напавшего со спины, не дошёл до сердца и вообще не задел ничего важного, но место под левой лопаткой всё равно жгло так, словно Леон лёг на раскалённую жаровню, голова кружилась, то и дело начиная болеть, а слабость была такой сильной, что он с трудом мог оторваться от подушки. Не было сил ни говорить, ни размышлять, и даже чтобы сесть и позволить обработать свою рану, требовалось собрать в кулак всю волю.
Неудивительно, что в таком состоянии Леон едва способен был хоть что-то соображать, а в его мыслях смешивались прошлое, настоящее и будущее. Урывками он вспоминал, как торопливо пересказывал Бертрану утренние события: слежку за Вивьен, затем за Этьеном, неожиданное позорное пленение, разговор с Чёрным Жоффруа, побег из плена и окончательно открывшееся предательство Вивьен. Бертран грохотал и гремел, проклиная неблагодарную служанку, Гретхен от возмущения лишилась дара речи и лишь всплёскивала руками, Франсуа причитал и крестился. Поспешно собрав самых сильных и крепких мужчин и послав за Жюлем-Антуаном, Железная Рука во главе небольшого отряда отправился в лес. Леон поехал с ним, и в этом, наверное, была его главная ошибка.
Конечно, он не вполне оправился после удара по голове, но оставаться в замке с Гретхен и старым слугой Леон счёл постыдным. Он смутно помнил, как все они, пешие и конные, неслись в лес, как окружили полый холм, и Бертран громовым голосом потребовал: «Сдавайтесь!». Разумеется, этому призыву никто не внял. Разбойники посыпали из-под земли, как гномы в сказках, которые давным-давно рассказывала маленькому Леону его мать. Послышался сухой треск выстрелов, зазвенели шпаги, воздух наполнился запахом пороха, руганью и криками боли. Леон тоже сошёлся с кем-то в поединке, кого-то проткнул (отобранную шпагу ему вернул Бертран – выбил железной рукой у разбойника, который совершенно не владел клинком, да ещё и чужим, и с ухмылкой бросил Леону), кого-то ударил кулаком, его самого сбили с ног, но он вскочил, быстрым движением головы откинул лезущие в лицо волосы и снова рванулся в бой. И тогда-то это и произошло – резкая острая боль в спине, вмиг промокшая рубашка, подкосившиеся ноги и уходящая из-под них земля, яростный крик Бертрана позади, заглушаемый всё растущим звоном в ушах... Каким-то чудом Леон сумел выбраться из гущи битвы и прижаться к стволу векового дуба, прежде чем на несколько минут лишился чувств.
Он не помнил, кто помог ему взобраться в седло, – должно быть, Железная Рука или кто-то из охотников. Схватка у полого холма закончилась удивительно быстро, часть разбойников сбежала, часть была убита, а оставшихся уже крепко связывали спутники Бертрана. Жюль-Антуан, возвышаясь над ними на коне, перезаряжал пистолет и презрительно кривил губы, Чёрный Жоффруа сыпал проклятьями, обнаружив неожиданное красноречие, но Леон едва помнил это. Единственным его желанием в тот миг было добраться до замка и без чувств рухнуть на свою постель.
Когда Леон всё же оказался в этой постели, до него не сразу дошло, что это Аврора Лейтон промывает, смазывает целебными мазями и перебинтовывает его спину, стараясь причинять как можно меньше боли и осторожно, почти ласково касаясь здорового плеча. Сначала он был слишком обессилен и принимал лечение как должное, не думая о том, кто именно ухаживает за его раной. Потом он находился в вечном полусне под действием зелий, которые безропотно пил из чаши, заботливо подносимой к самому лицу всё той же Авророй. И лишь спустя неделю, когда Леон смог более-менее передвигаться по комнате и принимать пищу, он понял, что всё это время Аврора, невозможно далёкая, прекрасная и холодная мраморная статуя, хлопотала вокруг него, перевязывала его раненую спину, видела его без рубашки, трогала его голую кожу... От таких мыслей Леона бросило в жар, и он встряхнул головой – к счастью, когда он это делал, комната уже не качалась и не плыла перед глазами.
