На месте мизинца, безымянного и среднего пальцев правой руки, угнездились острые крючки и тупая пила. Поочередно, нисколько не смущаясь реакции хозяйки, то и дело спорили — кто сделает больнее. Смотреть на них Уколова не хотела, боялась, до дрожи в коленках. Но не удержалась, глянула. Слезы побежали сами собой.
— Жалко себя? — Клыч свернул самокрутку, вставил в мундштук резной кости. — Правильно, жалеть себя надо. Хочешь курить?
Женя помотала головой, всхлипнув. Боль накатила сильнее, скрутив сломанные сучья пальцев огнем. Полыхало левое ухо, вернее, его остаток. Пекло в животе, после ударов подручных Клыча. Жгло в рассеченной брови. Стреляло угольями за разбитыми в кашу губами, разодранных осколками нескольких зубов. Зато пока она еще могла ходить, говорить и осталась целой левая рука. Хотя бы что-то.
Клыч выпустил струйку дыма ей в лицо. Уколова сглотнула, стараясь не отворачиваться. Она не просто боялась. Она боялась именно его.
Гриша, так страстно любящий морковь, ее просто бил. Сильно, жестко, не жалея и умело. Все, съеденное и выпитое за несколько минут, проведенных в качестве «гостьи», Женя выблевала после третьего удара. Голени, скорее всего, распухли и даже посинели под густой багровой коркой, оставленной окантованными металлом носками его ботинок. Но его Уколова просто боялась. Клыч вселил в нее самый настоящий ужас.
— Надо жалеть себя, товарищ старший лейтенант… — Клыч мотнул головой. Гриша подтащил стул. — А ты вот, к примеру, совершенно не жалеешь. Стоит столько терпеть ради одного единственного ублюдка?
Уколова молчала.
— Ты только посмотри, Гриша, прямо партизанка. Знаешь, кто такие партизаны, Евгения? Полагаю, что знаешь. Так зачем корчить из себя кого-то подобного? Молчишь…
Женя смотрела на пол. По доске, выкрашенной противной рыжеватой краской, полз жучок. Большой, черный, смешно перебирающий лапками и шевелящий длинными усами. Насекомое осторожничало, но упорно двигалась куда-то. Клыч, видно заметивший ее взгляд, наклонился.
— Надо же, какова интересна человеческая психика… — он опустил мундштук, почти коснувшись жука. — Ей бы взять и сказать требуемое, а молчит. Смотрит на насекомую, и молчит. Ни словечка, только зубами поскрипывает и старается отвлечься. Э-э-э, нет, так не пойдет!!!
Погрозил ей пальцем и снова опустил руку с тлеющей самокруткой. Черный, поблескивающий панцирем усач опять повернул. Клыч проследил за попытками убежать и усмехнулся. Улыбка у него была поганой, такой, что хотелось спрятаться подальше и не высовываться.
— Ладно бы, Женечка, ты еще получила бы за свои мучения что хорошее, а то так глупо. Прямо как все движения вот этого самого жука. Ползет себе, не выбирая пути, стоит помешать, сворачивает, и тупо прёт дальше. Ты со мной согласна?
— Нет. — Уколова шмыгнула носом, заткнув назад красную слизь, старательно старающуюся упасть вниз. — Не согласна.
— О как… — Клыч довольно кивнул. — Поспорим? Обожаю хороший спор с умным человеком.
— Чего бы нам и не пообщаться? — Женя кивнула. — Мы, сдается мне, именно этим и занимались не так давно.
— Ну, так-то да… — Клыч прикусил губу, глядя на нее. — Но так я не смогу, ты уж извини. Кто ж знал, что ты, Евгеша, окажешься настолько плохой девочкой?
— У-у-у… — Уколова стиснула зубы, боль в ногах стрельнула неожиданно и резко, — Ты еще не знаешь, насколько.
— Надеюсь, что и не узнаю. — Совершенно честно сказал Клыч. — Да, плохая. Вдобавок к тому, что глупая. Прямо как этот самый жук.
— Что ты к нему прицепился? — Уколова поморщилась, глядя на носок сапога, перекрывший усачу путь к отступлению.
— Помогаю ему развиваться. Вот, приглядись, — Клыч легонько толкнул жука, заставив опрокинуться на спинку. — Сейчас-сейчас… ага.
Насекомое, гудя и ворочаясь, пару раз растопырило надкрылья и перевернулось на лапки. Продолжило путь, двигаясь вдоль трещины в доске.
— Обратила внимание на крылья? Он может улететь, но, вместо этого, вполне логичного действия, продолжает ползти. Глупо?
— Намекаешь на мою возможность удрать?
Клыч покосился на нее. Уколова, сама того не желая, вздрогнула. Осколки нескольких нижних зубов больно прошлись по разбитой губе. Хотелось плакать, но не стоило. Уже поревела.
— Намекаю? Говорю прямо и открыто — скажи мне, где Пуля, и все прекратится до его обнаружения. А там, чем черт не шутит, вдруг надумаю тебя отпустить? На что ты мне мертвая или в качестве обозной шлюхи?
— Спасибо.
— Пока не за что. Так вот, смотри, что бывает, если упускаешь шанс.
Каблук придавил жука, не отпуская его и пока еще оставив жизнь. Насекомое зажужжало, пытаясь выбраться. Не вышло. Желтоватая масса выстрелила из-под хитина, хрустнуло.
— Хочешь также? — Клыч поднял глаза на Уколову. — А?
Женя замотала головой. Правый глаз, наконец-то, заплыл полностью.
— Я тоже полагал, что не хочешь. Что это? А-я-я-й, нехорошо. Хочу видеть красивые очи моей собеседницы. Гриша! Сделай ей что-нибудь с глазом.
Гриша, хрустя новой морковкой, нехотя подошел. Нажал Жене на лоб, заставив поднять голову. Поцокал, явно неодобрительно.
