— Вот, Антон Анатольевич, все же горячи вы… Надо же так приложиться-то было.
— Ты, Гришаня, давай мне тут не пизди, а дело делай. Тоже мне, эксперт-рецензент в нанесении телесных повреждений средней степени тяжести. Давай, работай.
Женя снова шмыгнула носом, не удержав кровавую тягучую нитку.
— Фу, Блядь! — Гриша брезгливо вытер рукав об ее замаранную куртку. — Ненавижу баб бить. Жалко мне вас, слышь, комсомолка?
— Григорий! — Клыч, наливая себе чая, прикрикнул.
Морквоед вздохнул и достал из внутреннего кармана кожанки опасную бритву.
— Не надо… — Женя шумно задышала. — Не надо, пожалуйста…
— О, уже не храбрится. — Гриша примерился, поднес бритву к ее глазу, надавил, проведя лезвием чуть вниз.
Разом стало горячо, по лицу нехотя потекла густая, успевшая завязаться, кровь. Гриша надавил на синяк, противно плюхнуло и Женя, не выдержав, провалилась в темноту.
Темнота сменила темноту, став холодной, полной мороси и тряски. Женя провела языком по сухой верхней губе. Та ныла не так сильно, как нижняя. Хотелось пить. Вокруг чавкала грязь, воняло конским потом и прелью.
Трясло и слегка поскрипывало. Рука, очнувшись, немедленно заявила о себе, взорвавшись фейерверком боли разного калибра. Уколова сцепила зубы, чтобы не застонать и завыла. Острые обломки отозвались холодным огнем, полыхнувшим перед глазами белой вспышкой.
— А, пришла в себя? — голос, принадлежащий Клычу, пришел сбоку. — Эй, Пилюлькина позовите! Ну, как самочувствие?
Она покрутила головой, всматриваясь в начавшую сереть черноту. Клыч, сидя на сивой лошади, ехал сбоку. Повозка, на хороших рессорах, катилась по пролеску.
— Эй, девушка, я с вами разговариваю! — Клыч наклонился. — А, вон и наш отрядный эскулап, доктор Пилюлькин.
Наклонился ниже и доверительно шепнул:
— Неделю назад он был Клистировым. Но т-с-с-с, обижается.
Доктор, запыхавшийся, в резиновом плаще, блестящем от воды, стянул респиратор.
— Так… как рука?
Уколова поднесла к глазам плотно замотанную ладонь.
— Болит.
— Это нормально. А для чего меня звали, Антон Анатольевич?
— Как это зачем? Мне эта девушка нужна в здравом уме и трезвой памяти. Мы с ней еще не закончили разговор. Кто у нас отвечает за состояние здоровья в отряде?
Врач кашлянул и опасливо покосился на Уколову.
— Идите себе, — Женя села. Солома кололась даже через плотный брезент. — Вы, Антон Анатольевич, потрясающая личность. Хотя понимаю.
— Сами также у себя поступаете?
— Несомненно.
— И хорошо. Значит, Женя, никаких обид и претензий, раз все ясно?
— Конечно-конечно, Антон Анатольевич, что ты… — Уколова смахнула слезы. Боль накатывала все сильнее. — Глупость какая-то… я могу предложить много больше, а ты мне пальцы ломаешь из-за наемника.
— Из-за наемника? — Клыч сплюнул. — Ну-ну, Евгения, ну-ну. Что ты мне сможешь предложить кроме его жизни? Ничего. Насрать мне на Уфу и все, там происходящее. Мне нужен Пуля, все остальное неважно. Мы скоро доберемся до наших зимних квартир, и там побеседуем обстоятельно. Пилюлькин, на базе приведешь девушку в порядок за сутки, понял?
— Да, Антон Анатольевич.
— Все, иди. А мы, Женечка, побеседуем, дорога, времени много.
— Что-то мне не особо хочется беседовать. — Уколова старалась не смотреть на него. Страх, липкий и холодный, вертелся внизу живота. Накатывало странное оцепенение, хотя разум подсказывал совершенно другое.
— Но деваться-то некуда. А там, на базе, у тебя явно появится желание рассказать мне все, что знаешь. Я, понимаешь ли, стараюсь всегда добиваться необходимого мне. Если же выпадает случай побаловать себя насилием над физиологией того, либо иного индивидуума… так только рад, если честно. Что поделать, Женечка, есть грех за душой, люблю наблюдать за корчами человеческими, за реакцией организма на раздражители разного рода. Хотя, кажется мне, что и у вас в Уфе хватает таких любителей. Не?
Уколова промолчала. Что скажешь, когда прав он, хочется ли ей признаваться в этом, либо нет. Природа людская, ничего не поделаешь. На каждые сто человек, по личным наблюдениям Уколовой, приходится один любитель повоевать. На каждую тысячу — один палач по призванию.
— Как-то, знаешь, пришлось мне искать как раз твоего дружка, о котором тебе пока говорить не хочется. А, да, зачем он мне? Все просто… — Клыч наклонился к ней. — Он убил любовь всей моей жизни. Мою сестру близнеца.
Уколова продолжала смотреть вперед. Парок от дыхания Клыча, практически уткнувшегося в ее ухо, холодил кожу. Хотелось накинуть что-то теплое, спрятаться от сырости, заползающей в одежду. Отряд Клыча, без лишнего шума, шел куда-то вперед. На базу.
Сестра? Любовь? Ей не было все равно. Понятно, что теперь стоит начать говорить, ведь если Азамат имеет какое-то отношение к Клычу, то ей не просто несдобровать, нет. Молчание обернулось жуткой болью, не говоря об искалеченной руке. Уколова вполне понимала, что единственным вариантом чего-то хорошего является быстрая смерть, не более. С какой стати ждать чего-то лучшего?
