— А? — Бородатый, уже успевший успокоиться и тасовавший замызганную колоду, повернулся к нему. — Чего?
— Говорю, чего драться собирался из-за лавки-то? Твоя машинерия всяко от нее далеко стоит.
— Ну-ну… — бородач нахмурился. — На месте поговорим, как приедем.
— Заткнитесь, вашу мать! — Гаркнул тот же железнодорожник. — Как дети, епта, успокоиться не могут. Морхольд, но ты то, а?
— Ладно, ладно, Сереж, — сталкер усмехнулся и начал набивать трубку. — И чего это я, действительно. Нервы, нервы.
Бородатый и его дружки успокоились, косились на них и что-то там себе зловеще шептали. Морхольд прикурил, и прижался спиной к борту, подложив отстегнутую плащ-палатку.
— Прямо СВ в «Жигулях», елки палки.
— Как же с тобой тяжело-то… — Дарья снова вздохнула. За вечер, накатывающий все сильнее, вздыхала она столько, что со счету сбилась. — СВ, Жигули… какие же вы нудные, прости господи.
— Кто мы? — Морхольд поерзал, устраиваясь удобнее. Почмокал, раскуривая трубку, выругался, не открывая глаз. — А?
— Да, блин… ну, вы, те, кто жил до войны, понимаешь?
Не самый тихий гудеж, идущий от группок людей, тесно сидевших за бортами грузовой платформы, неожиданно стих. В тишине свисток, идущий от локомотива, показался оглушающим. Дарья икнула, глядя на десятки глаз, смотрящих на нее.
Состав грохнул металлом и дернулся. Под днищем заскрежетало, все тоньше и быстрее, превращаясь в еле уловимый свист, но до конца не пропало.
— Тележку плохо смазали, ухари. — Седой одышливый дедок, в офицерском дождевике, поправил съехавший куда-то набок респиратор, висевший на шее. — Ну, надо же, какая ты, девушка.
— Какая?
— Хамоватая. И что твой папка тебя только подзатыльниками не учит жизни? — Дедок, глядя на ставшую совершенно невозмутимую Дарью, неожиданно начал закипать. Разве что не побулькивал. Вместо этого он просто, сам не замечая, чуть брызгал слюной, летевшей на седые усы, ткань штормовки соседа и куртку Даши. Да и, вдобавок, неожиданно проявил интеллигентность и начал обращаться к девушке на «вы». Хотя, вполне вероятно, что в ее лице дед общался со всем вторым поколением, выросшим после войны:
— Нудные мы, видите ли, для вас. Все за прошлое цепляемся, все вспоминаем, все оно нам покоя не дает. Да ремня бы вам, за такие-то слова. Был бы я твоим отцом-то…
— Он мне не отец, дед. — Дарья стиснула зубы. Продолжила, тихо и зло. — А ты…
— Я ее дядя. — Морхольд накинул на голову капюшон. От тряски состава, медленно выбирающегося из-за стен Кинеля, с полога над платформой вниз стекали тонкие струйки. — А пороть бесполезно. Такая вот она у меня… своенравная. Как оно там, если рожоного ума нет, так его через задницу и не всыпешь, да?
Дарья зашипела, бросила на Морхольда настоящую связку молний. Или ленту МДЗ к КПВТ. Вмешался еще один сосед, сидевший через ряд. Чахоточного вида ровесник Морхольда, с розовыми пятнами и облезающей кожей:
— Бей бабу молотом, будет баба золотом, вот чего говорят, кха-кха! — Он глубоко закашлялся, захрипел и забулькал, выхаркнув под ноги ошметки красноватого студня. Договорить ему не дали. Разом оказавшиеся рядом двое железнодорожников, угловатые от бронежилетов, щитков и подсумков, умело завалили дядю лицом вперед. Третий, держа в руках обрезок канистры с хлоркой, густо посыпал едко воняющим порошком плевок и пол вокруг.
На лицо облезлого, накинули плотную косынку из аптечки, обычно подвязываемую под перелом или ранение руки. Железнодорожник сноровисто затянул ее узлом на затылке. Мужик трепыхался, стараясь вырваться. Гулко и страшно простучали два удара по почкам, чахоточный хрюкнул и замер, порывисто дыша и постанывая через ткань. Железнодорожники отволокли его на корму, бросив в железный ящик. Народ вокруг испуганно загалдел, какая-то женщина, крестясь и отплевываясь, пыталась пробиться на нос, подальше от места, где сидел туберкулезник. Маленький сверток в её руках дергался и недовольно поскрипывал.
— Это не тубик. — шепнул замершей Дарье на ухо Морхольд. — Мужика этого немного знаю. Крупозное воспаление легких, и подхватил совсем недавно. Я перед уходом к Глинке видел его, здоров был. Но ты молчи, меньше народа, больше кислорода.
Молчание затягивалось. Болезни выкашивали десятки и сотни жизней. Кашляющий собственными легкими здесь, в узком пространстве… это страшно.
Состав выкатился на простор, начал набирать ход, помаленьку, по чуть-чуть. Сильнее пока было опасно. Обок насыпи шел Ров. Именно Ров, а не просто ров.
Созданный за пять лет, он ограничивал подступ к линии, мешал далеко не всем, кто хотел добраться до вкусных и питательных человечишек. Чернея с обеих сторон рельсов, широкий и глубокий, утыканный ржавыми срезами труб, полный сваренных раскоряченных «пауков» из арматуры, «волчьих ям» и прочего убийственного инвентаря, Ров помогал. Но не до конца.
Морхольд открыл глаза, смотрел перед собой, чуть возвышаясь из-за скамьи над головами попутчиков. Смотрел на знакомый с детства пейзаж, на голое поле, на редкие рощицы и не особо частые холмы у горизонта. Грохотали катки, слегка трясло. Но он видел что хотел.
