Момент удара – это всегда самое эмоциональное воспоминание об аварии. Миг прерывания продолжительного плавного движения, когда вдруг вырывает из потока и дергает так, что ни мозг, ни мышцы не успевают среагировать, тело будто по щелчку выключается и дальше не способно даже на инстинктивную защиту. Несколько раз так было в жизни Сурена и всегда похоже: хлопок, провал в памяти, глаза открываешь – приехали. А в животе «послевкусие». Потом даже не можешь пересказать, как это было.
Удар… и тишина. Внешняя тишина, которая изнутри наполняет тело пульсирующим звуком давления крови в висках. Поразительный чистый звук, неестественный, будто подается через наушники прямо в ушную раковину. Магнетизирующий ритм ударов сердца поверх учащенного дыхания, когда вдыхаешь и ртом, и носом, чтобы восстановить нехватку кислорода. Сбитое бегом дыхание. Страх перед невозможностью заставить ноги бежать. Зыбкий песок. Ноги в нем так и вязнут. Падаешь на руки и ползешь. Вверх, выше, выше, хотя бы до корней, торчащих из-под обрыва, из-под дерна, чтобы ухватиться и вытянуть себя. Но сил не остается. Камешки и иголки впиваются в ладони. Ноги как не свои. Песок во рту и в глазах. А тот – безликий и неотвратимый – сзади: хрипит, тянется, хватает за штанину. Раз – неудачно. Второй – неудачно. Но в итоге достает. Цепляет. Подминает.
Сурен открывает глаза. Первое время не понимает, где он и что случилось, но быстро приходит в себя и начинает панически себя ощупывать. Живой, невредимый, слава богу. Слава богу! Глубоко и с облегчением вздыхает, и по всему телу разливается легкость и благодать. Перед глазами бледное лицо мальчишки.
«Ах ты сукин сын, – думает Сурен. – За малым не погубил».
Перед глазами жена. Она стоит там внизу, четырьмя этажами ниже, на ступеньках, в пальто, в новых ботинках, обернулась к нему, смотрит вверх не отрываясь, широко улыбается. Она и далеко, и близко, потому что глаза ее буквально на расстоянии вытянутой руки, и накрашенных красной помадой губ можно коснуться, только потянись. Она будто хочет что-то сказать, но не решается.
И сын обнимает, некрепко и долго, как тогда на перроне, худенький и маленький. Родной до невозможности. Вот-вот ослабит объятия, но не ослабляет.
И старший здесь – смотрит, смеется, зеленоглазый. Развалился то ли на диване, то ли в кресле, трогает рукой свое колено, и Сурен понимает, что это то самое больное колено.
Сурен смеется и как бы говорит им, что он ни при чем, что был осторожен, скорость не превышал, сам был пристегнут и этих пристегнул… Показывает через плечо на своих пассажиров, но обнаруживает, что их нет. Оглядывается в одну сторону, в другую, вверх, вниз – пусто. Нет ничего. Совсем ничего. Белым-бело.
И вдруг у Сурена случается озарение…
И в ту же секунду кругом разливается чистая и вездесущая любовь…
И больше нет ничего, кроме нее одной…