– Конечно, ведь медитация – это когда человек впадает в состояние отрешенности от происходящего, концентрируясь на чем-то конкретном – на дыхании, на звуке…
Полина долго и умно объясняет, но Сурен улавливает только первую часть тезиса – «состояние отрешенности, с концентрацией на чем-то конкретном». Он несколько раз прокручивает эту мысль, пока не признает ее разумной, а в таком случае, решает для себя, пусть зовется «медитацией», ради бога.
Только Полина замолкает, чтобы перевести дыхание, как Сурен говорит, что такой прием проделывает с каждым глотком первой бутылки карачаевского пива. Полина и Степа живо поддерживают пример с алкоголем, говоря, что и первый бокал любого вина, и даже первые сорок граммов любого виски идеально подходят для того, чтобы помедитировать.
Затем они перебирают любимые виды закусок, которые как нельзя лучше подходят для медитации, где Сурен своим фаворитом называет икру сушеной рыбы – воблы, тарани, леща, окуня… Нужно, говорит, рассасывать кусочек до тех пор, пока волокна не станут пресными. Полина настаивает на заграничных сырах, но они непременно должны вонять, а если не воняют, то быть твердыми и употребляться с медом или вареньем. Степа говорит, что лучшей закуски, чем фуа-гра, быть не может.
– Это печень утки?
– Да, но в России ее готовят так, что иначе как печенью утки ее не назовешь, а во Франции – это именно фуа-гра. Пальчики оближешь.
– Не пробовал, но вот печень трески к водке – это настоящий деликатес. – Сурен представляет жирный кусок печени, плавающий в масле в консервной банке, который мягко намазывается ножом на хлеб.
– Ненавижу ее с детства, – фукает сзади Полина. – Тогда уж лучше шпроты с батоном.
– Килька в томате, – поправляет Степа.
– Только не килька в томате! – единогласно протестуют Сурен и Полина.
За разговорами о еде они проезжают через окраинную часть Черкесска, сначала вдоль улицы Шоссейной до улицы Доватора, там через железнодорожный переезд по неиспользуемым рельсам до первого поворота налево, на Октябрьскую, где виды редких многоэтажек поначалу манят проезжающего миражом предстоящих урбанистических пейзажей, но видение быстро рассеивается, и вот уже вдоль дороги лишь неприветливая архитектура малых форм: небольшие продуктовые магазины, вещевой рынок, который местные называют «Вязаный», вновь и вновь заправочные станции и автомойки, заляпанные рекламными баннерами двух-трехэтажные торговые центры.
Про Октябрьскую улицу можно сказать одно – она не получилась. Все тут нелепо и случайно. Она долго и нудно тянется вперед, все дальше и дальше, постоянно загибаясь в правую сторону, пока не упирается в проспект Ленина, который в этой части города уже находится на последнем издыхании, и если не знать, то ни за что не догадаться, что это продолжение центрального городского проспекта.
Степа интересуется названием пива, которое упомянул Сурен. Хорошее? Стоит попробовать?
«Карачаевское»? Лучше пива на свете нет! Его здесь пьют все. Легкое, светлое, с горчинкой, при этом чуть-чуть сладковатое. И дешевое, что немаловажно. Обычно Сурен берет домой не больше двух бутылок. Первую выпивает залпом, едва переодевшись в домашнее, а вторую берет в комнату к телевизору, где проводит с ней следующие несколько неспешных благословенных минут.
Пока Сурен это рассказывает, он вспоминает о Светкином предложении выпить пива с астраханской вяленой рыбой и сам себя убеждает, что ее нужно сегодня непременно позвать – позвонить ей сразу, как только высадит пассажиров.
– Больше двух бутылок сам на сам редко пью. Если в компании, могу выпить три-четыре. Вот сегодня на обратном пути захвачу несколько штук, потому что моя… в общем, родственница моя угощает вяленой рыбой. Будем с ней «медитировать», – оглядывается на попутчиков, – и вас будем вспоминать.
– Степа, мы сегодня тоже должны попробовать это пиво. – Полина хлопает его по плечу.
– Тоже будем вас вспоминать. – Степа поднимает большой палец вверх.
Дома Сурен пьет пиво в двух случаях: либо после работы, либо в гостях у тестя, что бывает нечасто. Если с тестем, то настроение обязательно праздничное. Соберутся с женой, пойдут вечером в гости. Сидеть непременно будут на кухне за старым раскладным столом цвета домашней сметаны. Тесть на своем месте – у холодильника, лицом к двери. В вазочке на столе будут конфеты и печенье. Над столом – икона Божьей Матери. Она в окружении бумажных ликов еще каких-то святых, разноформатных, случайным образом собранных. Жена с тещей посидят немного и уйдут в зал. А Сурен с тестем засядут надолго, и не потому, что будут много пить, а потому что тесть будет медленно, с длинными паузами, в который раз рассказывать свои хриплые истории из жизни.
Про тестя Сурен тоже сейчас подумал, но к нему точно не пойдет, потому что два собутыльника за вечер – это слишком.