Дорога Токайдо полностью

Заигрывание подействовало на Хансиро. Он попытался унять непокорное воображение, но ему на миг показалось, что его плеч коснулись груди Кошечки, а мочки уха — ее острый и влажный язычок.

Вернулась третья женщина, уходившая за табаком, чтобы пополнить коробку, стоявшую на деревянном подносе. Четвертая внесла чай.

— Ма! — весело воскликнула подавальщица чая, с восхищением разглядывая укрупнившуюся часть тела Хансиро и раздувая веером огонь в переносной глиняной жаровне. — Нас, как видно, почтил своим вниманием воин из школы преимущества в один сяку!

Ее подружки залились смехом. Мусаси учил, что длина меча не имеет решающего значения в бою. Эти банщицы, кажется, собрались оспорить его мнение.

— Пять сяку лезвия проигрывают одному суну языка. — Хансиро лукаво улыбнулся. — Я сражен вашим остроумием.

— Тогда разоружайтесь, — засмеялась маникюрша. — А куда спрятать меч, я вам покажу: я знаю подходящий футляр.

Парикмахерша меж тем закончила свою работу и теперь держала перед ронином два зеркала, чтобы клиент полюбовался результатами ее труда. Хансиро проворчал что-то одобрительное.

Воин из Тосы никогда всерьез не задумывался о своей внешности, но сейчас хотел выглядеть прилично. Неопрятность постыдна, когда собираешься предложить свой меч обожаемому тобой существу. Плотские мысли постыдны также, но от них трудно избавиться.

Парикмахерша принялась массировать шею и плечи Хансиро. Маникюрша, обрабатывающая ступню воина, кокетливо оглянулась. Толстый слой белой пудры делал ее лицо похожим на маску.

— Он владеет двумя из трех священных сокровищ — драгоценностями и мечом, — заговорила женщина нараспев.

— В Текучем мире путь воина не приносит победы, — закончил Хансиро.

— Наш гость еще и блестящий знаток стихов! — восхитилась маникюрша, делая последний взмах и откладывая в сторону кусочек пемзы. Ногти Хансиро были теперь аккуратно подстрижены и ярко сверкали.

Освободившись, женщина добавила воды в выемку чернильного камня, потом сбросила одежду с плеч и подставила Хансиро свою пухлую спину. Вязкая белая пудра ровным полумесяцем охватывала изгиб ее шеи. Лопатки женщины были усеяны следами лечебных прижиганий.

— Почему бы вам не записать это стихотворение на моей спине тем инструментом, который всегда при вас? — Банщица сложила свои красные губки кокетливым бантиком. — Этот предмет может соперничать с метлой Иккю.

Женщины засмеялись, прикрывая лицо рукавами и игриво похлопывая веерами свою остроумную подругу; художник Иккю прославился тем, что писал огромные символы, используя метлу вместо кисти.

Хансиро с самым серьезным видом записал стихотворение на спине маникюрши, но, к всеобщему разочарованию, сделал это обычной бамбуковой кисточкой. Когда он закончил, банщицы стали обмахивать надпись веерами, чтобы высушить чернила, восхищаясь силой и изяществом письма. Они шутливо заспорили о том, на почерк какого из шести великих каллиграфов больше всего походит почерк их гостя.

Хансиро знал, что веселье банщиц было профессиональным. Эта игра стара как мир. Кокетливые шутки и двусмысленные намеки доставляли удовольствие посетителям бани и входили в число оригинальных услуг.

И все же воина из Тосы забавляло то, что эти женщины совсем не боятся его. Так мартышки дразнят тигра, когда тот сыт и не опасен. К тому же он чувствовал, что за ни к чему не обязывающей болтовней порой вспыхивает непритворный огонь вожделения.

Отмытый и приведенный в порядок руками кокетливых банщиц, Хансиро выглядел теперь записным красавцем. Жесткая неряшливая бородка воина валялась на полу в хлопьях мыльной пены, уступим место твердым очертаниям подбородка и резким обводам косых скул. Холодный взгляд глубоко посаженных глаз горел темным пламенем скрытой страсти.

Простые женщины из «банного ада» оценили изящество манер Хансиро. В веселых кварталах подобное качество называлось суи — светскостью, но Хансиро обладал им в большей степени, чем другие мужчины. Суи ронина из Тосы не было привито ему воспитанием. Оно являлось естественной грацией дикого и своевольного зверя.

Кроме того, женщин привлекало к этому злому гостю нечто менее бросавшееся в глаза: они даже не могли толком объяснить, что, но ощущали, как от сильного мускулистого тела мужчины исходили волны задумчивого сочувствия. Хансиро обращался с «красотками из мыльной» мягче, чем следовало ожидать. Он жалел их, как птиц в клетке, которые поют против своей воли.

Воин вежливо поклонился красавицам, ниже, чем был обязан, но не настолько низко, чтобы его поклон мог показаться презрительным.

— Мое сердце полно грусти, и мой незначительный телесный меч печалится вместе со мной, однако долг вынуждает меня покинуть ваше прекрасное общество.

— Тогда мы вас оденем! — Женщины, словно стайка вспугнутых трясогузок, порхнули к дверям комнаты, где лежала одежда.

— Простите меня! — Хансиро понимал, что обижает приветливых банщиц. — Чтобы подготовить к важному делу свою душу так же, как и тело, я должен остаться один. Если вы отнесете мою одежду в комнату наверху, я буду бесконечно вам благодарен.