Дорога Токайдо полностью

Хансиро протянул ему бумажный пакет с медными монетами:

— Куда он ушел потом?

— Не знаю, хозяин, — извиняющимся голосом ответил мальчик. — Кроме паромщика, никто не решился переправиться через реку с этим одержимым.

Через пару минут Хансиро, собрав свои небогатые пожитки, засыпал костер и повернулся, собираясь тронуться в путь.

— Хозяин, позвольте мне пойти с вами и быть вашим носильщиком сандалий. — Мальчик мечтал стать учеником Хансиро и встать под его руководством на Путь воина, но не смел просить о такой чести. — Я буду хорошо служить вам.

— Я не желаю никого таскать за собой.

— Пожалуйста, хозяин! Я ни о чем вас не прошу, даже о том, чтобы вы наставляли меня.

Хансиро знал, что именно этого и хотел мальчик, но у него не было никакой склонности к педагогике. Он не чувствовал необходимости передавать свои знания другим, во всяком случае за деньги. И кроме того, страна и так была битком набита безработными ронинами, которые объявляли себя мастерами той или иной школы боевых искусств и брались обучать новичков. Хансиро повидал многих раздутых от важности «сэнсэев» и решил, что из них такие же мастера боя, как из стрекозы — птицы.

— Я не могу взять тебя с собой. — Хансиро снова повернулся, чтобы уйти, затем смягчился. — Во время езды на быке мальчик ищет быка, — сказал он. — Когда сможешь объяснить это, найди меня.

— Да, учитель. — Мальчик так сосредоточился, что напрягся всем телом, но с трудом мог сдержать восторг. Он знал, что на решение загадки, которую загадал ему Хансиро, могут уйти годы, и горел от нетерпения сейчас же приступить к поискам ответа.

Хансиро долго смотрел на другой берег. Потом стер носком сандалии круги на песке и стихотворение Басё, засунул мечи за пояс, подтянул хаками и поправил на спине свернутые циновки. После этого он снял сандалии и таби, привязал их к поясу соломенным шнуром и шагнул в ледяную воду.

На противоположном от Кавасаки берегу реки, на земле храма святого Дайси, в густой тени огромных кедров возле маленькой часовни сидела Кошечка. Она дрожала всем телом и никак не могла унять дрожь. Слезы лились ручьем из глаз, но Кошечка не замечала их. Сегодня она нанесла людям из самурайского сословия тяжкие увечья при большом скоплении народа.

Кошечка опасалась, что теперь, когда ее отец умер и она потеряла все свои права и привилегии, бывшую княжну Асано станут судить за содеянное не как знатную женщину, а как простолюдинку. Власти теперь не ограничатся тем, чтобы вынести официальное порицание и заключить ее под стражу в уютном доме кого-нибудь из знакомых. Нет, теперь Кошечку схватят, обезглавят над «ямой для крови» и выставят ее голову у дороги. Кошечка не боялась смерти, но приходила в ужас при мысли, что ее кончина окажется столь неприглядной.

Она не помнила, как очутилась здесь, не помнила, как пересекла реку, как миновала обнаженную в это время дня приливную полосу русла и оказалась в лесу. Кошечка помнила только лежащий на песке меч с отрубленной кистью, сжимающей рукоять, и человека, который полз по земле, а полоса крови тянулась за ним, словно разматывающийся ярко-красный сатиновый пояс.

Кошечка обхватила руками локти, пытаясь справиться с дрожью, сотрясающей ее тело, потом осторожно огляделась вокруг. Никого не видно. Территория храма святого Кобо Дайси[19] была обширной, и на ней размещалось не меньше пятидесяти строений. Хотя бодисатву Дзидзо-сама[20] любили в народе, эта маленькая часовня, судя по всему, посещалась редко.

Кошечка посмотрела на покрытую кровью нагинату, прислоненную к дереву, и задумалась: от этой улики надо избавляться. Она с трудом поднялась на ноги, разъяла свое оружие на составные части и понесла их к потемневшей от непогоды дальней стене часовни. Там она влезла на пожарную бочку с водой, поднялась на цыпочки и положила лезвие и древко нагинаты отдельно в бамбуковый водосточный желоб, который огибал карнизы молельни.

Затем дочь князя Асано сложила руки и помолилась за обе половины своего оружия. Они хорошо послужили ей. После этого она прошла к фасаду маленького храма. В глубине здания, за статуей Дзидзо, она смутно разглядела в темноте нагромождения позолоченных и украшенных резьбой деревянных изделий. Изображения богов, царей с синими лицами, больших цветов лотоса, обезьян и львов были свалены в одну кучу и забыты.

Молодая женщина просунула руку сквозь прутья оконной решетки и оставила в дар Дзидзо-сама свои четки, повесив их на выступ одного из светильников. Святой, как обычно, стоял в полумраке часовни в красном нагруднике и круглой шапочке, сжимая в руке посох паломника с железными кольцами. Звоном этих колец он разгонял на своем пути насекомых, чтобы не причинять им вреда. Улыбка, застывшая на каменных губах, утешала и ободряла. Когда Кошечка, почтительно пятясь, отступала от храма, ей казалось, что взгляд святого провожает ее.