Однако, выйдя на дорогу к посёлку, китайцы вдруг заартачились. Они устали от жары, жажды и голода – на лесопильне их не кормили и не поили, даже детей, то ли пожадничали, то ли никому в голову не пришло позаботиться. Кто-то первый сел прямо на дороге, и вся колонна прокатившейся волной опустилась в пыль и щебёнку.
Москалёв отошёл в сторону, махнул рукой охранению:
– Поднимайте! – и посчитал свою задачу выполненной.
Новобранцы засуетились, безуспешно пытаясь поднять сидящих; к ним присоединились добровольцы из зевак, сопровождавших колонну. Людей били, пинали, осыпали страшными проклятиями – толку не было. Со стороны Верхне-Благовещенского прискакал пристав Шабанов, ему Батаревич поручил обеспечить отправку китайцев через Амур, и он с утра выбирал место переправы. Пристав окинул быстрым взглядом новоявленый бивуак изгнанников – этак они до вечера просидят! – и рассвирепел:
– В нагайки их, мать-перемать! Поднять сволочей!
Якунин и Пырьев принялись стегать спины, плечи, головы сидящих, не выбирая, мужчины это, женщины или дети.
Пыль, камни… крики, слёзы… кровь, кровь!..
Шабанов спрыгнул на землю, схватил валявшуюся на обочине увесистую палку с необрезанными острыми сучками и со всей силы врезал ею по шее ближайшему китайцу. Тот, не издав ни звука, упал лицом в пыль, из разорванной сучком шеи фонтанчиком выбрызнула кровь, потом потекла ровной струёй, сворачивая пыль в комочки.
Закричала сидевшая рядом женщина, заплакали двое ребятишек. Но Шабанов, выпучив остекленелые глаза, бил налево и направо, бил… бил… бил… Несчастные от него начали шарахаться, а затем и подниматься, но никто не попытался вырвать палку.
Новобранцы и добровольцы, поначалу бившие лишь для порядка, постепенно входили во вкус, лупили со всей силы, стервенели от этого и орали: «Встать, сволочи! Становись! Шагай, шагай!»
Постепенно поднялась вся колонна, кроме нескольких человек, оставшихся лежать ничком. Они были мертвы.
Подгоняемые палками и казачьими нагайками, люди снова двинулись вперёд, к неизвестности. И то тут, то там начали падать. Взрослые – мужчины, женщины, старики. Дети не падали. Вернее сказать, им не давали упасть, подхватывали на руки и несли. Порою даже не родители, а просто идущие рядом.
Тех, кто падал, вначале пытались поднять избиением, но это не помогало. Шабанов крутился вдоль колонны, а вернее, бесформенной толпы несчастных, матерился, сам сёк нагайкой кого ни попадя, но скоро ему это надоело. Подняв лошадь на дыбы возле толпящихся над очередными упавшими новобранцев с топорами, он бешено заорал, брызгая слюной:
– Руби! Руби этих сволочей, не жалея!
Новобранцы шарахнулись от него, как от чумного, бросая топоры. Однако нашлись среди зевак добровольцы – похватав американские орудия дровосеков, они принялись за мясницкую работу.
В тяжёлом от жары воздухе запахло большой кровью.
– Кузьма-а-а!.. Арина-а-а!..
Калитка распахнулась так, будто в створку ударили кулаком, и в проёме возникла худенькая фигура Татьяны Михайловны. Обычно аккуратно прибранная, с чёрным (после гибели мужа) платочком на седой голове, она предстала перед Саяпиными, выскочившими на крыльцо, растрёпанной и простоволосой. В отчаянии раскинув руки, сделала несколько шагов и упала в траву-мураву, ровным ковром покрывающую двор. Дед Кузьма и Арина бросились её поднимать, а Еленка по кивку матери проворно закрыла калитку.
Бабушку Таню усадили на скамью в тени клёна, Еленка принесла воды. Кузьма и Арина терпеливо ждали, пока бабушка попьёт и успокоится. Но она сделала лишь два глотка, уронила кружку и, запрокинув голову, простонала:
– Куды же ты смотришь, Господи-и-и!..
– Да чё стряслось, маманя? – тряхнула её за плечо Арина.
– Бежите сами глядите… сами… Силов нет сказывать… Господи, чё творится… чё творится!..
– Куды бежать, Татьяна? – прогудел Кузьма. – Бежко говори, не тяни!
– Китайцев погнали… в Верхне-Благовещенский… Ваны там, и Сюймин, и ребятки… Говорят, на ту сторону отправят… Бьют их!
Ни слова больше не говоря, Кузьма пошёл в дом, надел форменную рубаху с подъесаульскими погонами, штаны с жёлтыми лампасами, подготовил ремень с шашкой и, присев на табуретку, взялся за сапоги, однако вошла Арина и остановила экипировку:
– Ты чё надумал, папаша? Одной шашкой войну остановить? Китайцев без приказа никто бы не погнал, а коли по приказу – не тебе его отменять. Ванов, конечно, жаль, но чё делать-то?!
Кузьма всё же надел сапоги и встал.
– Пойду гляну. Вдруг чем-нито помогу.
– Деда, я с тобой, – высунулась из сеней Еленка.
– Нечего тебе там делать, – сурово сказала мать.
– Ну, ма-а-м…
– Я непонятно сказала? Марш на кухню, собирай окроху. Дед вернётся – обедать будем.
