…По завершении собрания Ника быстро прошла к выходу. Ей поспешно давали дорогу и отводили глаза в сторону, словно при виде калеки на улице. Обессиленный Толик, чувствуя себя не только предателем, но и убийцей, не зная, радоваться ли собственному помилованию или горевать, что из-за него, Толика, пострадал хороший невинный человек, сидел до последнего, ожидая, когда узкая воронка дверей всосет в себя остатки широких комсомольских масс. По ту сторону дверей, как оказалось, караулил Венька. "Так вот куда ты на самом деле ходил, а мне говорил, что к репетитору…", — Венька глядел на друга сочувственно и виновато. "Я был у Перса два раза, а все остальное время — у репетитора, — вяло ответил Толик. — Венька, хоть ты еще не заставляй меня объясняться и оправдываться! Я этим уже сыт по гланды". "Толян, это… — толстяк нерешительно запыхтел. — Это… я сказал тогда Шерстицыной, что ты к Персу пошел". "Что?. Что?! — Толик изумленно воззрился на Веньку. — Ты?! Ах ты… Ах ты сука!.. Так это ты нас сдал?! Гад!". — "Сам ты сука… Толян, я не сдал, правда!.. Это случайно вышло… Ко мне Шерстицына в тот день домой заявилась, говорит, ты ей срочно нужен, а у тебя дверь никто не открывает. Мол, не знаю ли я, где ты. Я и сказал, что ты, наверное, у Перса на даче сидишь. Сам не понимаю, как это у меня вырвалось… Само собой как-то. Мне и в голову не пришло, что это тебе может повредить…". — "А тебе вообще когда-нибудь что-нибудь в голову кроме жратвы приходило?!. Откуда ты узнал, что мы собираемся у Перса?! Кто тебе донес?!". — "Да никто. Я сам это понял… Вижу, ты каждый день после школы с Персом уходишь, ну, и понял, что вы на даче у него кайфуете. Пацаны еще в седьмом классе рассказывали, как он их к себе на бабкину дачу приглашал — иностранный музон слушать. Говорили, что, мол, классная хата, родичи там никогда не появляются. Я сам у него не был, но пацаны рассказывали… И про то, где находится дача, — тоже. Я это тогда как-то внезапно вспомнил. Ну, и сказал Шерсти… Она все твердила: "Это срочно, очень срочно и очень важно!". Я же не знал, что вы там видак смотрите и что она вас за этим застукает… Толян, извини, а? Ну, пожалуйста!..". — "А какой мне теперь прок от твоих извинений? Мне полегчает от них, что ли?! Ты видишь, чем это все закончилось?.. И, получается, это все из-за тебя!.. Если бы не ты, ничего бы этого не было, б…!..". — "Толян, если бы ты туда не ходил, ничего бы этого у тебя не было, разве не так?..". — "Ты что, мне мораль читать собрался?..". — "Толян, ну, правда, извини… Ну, хочешь — скажи Персу, что это я вас заложил. Он мне морду набьет. Или сам набей". "Да пошел ты!..", — Тэтэ развернулся и ринулся вверх по лестнице…
Вторую часть приговора Колу и Нике директриса зачитала на следующий день на линейке. Портрет Андропова в торце коридора на втором этаже уже сняли, повесив на его место парсуну пожилого седовласого человека с отголосками чего-то монгольского в мелких чертах лица. Пожилой человек устало смотрел в спину Легенде, которая велела выйти Колу и Нике из строя и объявила, что за действия, несовместимые с высоким статусом комсомольцев и учеников лучшей школы города, они из школы исключаются. Ника при этих словах вздрогнула и подняла плечи, будто ее хлестнули плеткой. Кол воспринял новый удар бесстрастно. По окончании линейки Тэтэ продрался к Нике, которую немедленно окружили ажитированные подружки. "Ника, не расстраивайся, Ника!..", — просительно заговорил Толик, и тут же гаркнул на девчонок: "Ну, отойдите, дайте поговорить!". Те и ухом не повели. "Ника, не расстраивайся, пожалуйста!.. — повторял Толик. — Ну, что, это единственная школа на свете, что ли? Есть и другие школы, в нашем городе и получше еще есть… И учителя там, наверняка, лучше. Доучишься там, ничего страшного. Не расстраивайся, Ника!..". "Я не расстраиваюсь, — в глазах ее блестели слезы, от чего глаза сделались еще красивее. — Сама во всем виновата, больше некого винить. Спасибо тебе, Толик! Извини!". Она протиснулась между подружками и, вытирая на ходу глаза ладонью, побежала по коридору. Кто-то дергал Толика за рукав. Он обернулся. Перед ним с прежним виноватым видом стоял Венька. Толик вырвал рукав и, досадливо скривив губы, пошел в класс. Но толстяк не отставал. "Толян, — загудел он, грузно семеня рядом с другом, — говорят, что Костя Княжич уволился и из города уезжает. Вообще уезжает, прикинь?.. Сегодня вечером!.. Наши собираются к нему домой — попрощаться".
