Костя ни на что не жаловался. Это было бессмысленно. Более того, он отлично понимал, что помимо школы ему придется покинуть и город — как прокаженному в средние века. В этом городе у Кости больше не было ни перспектив, ни планов, ни надежд. Накануне отъезда он обзвонил старост тех старших классов, в которых преподавал географию, и сообщил, что все желающие ученики могут вечером прийти к нему домой на прощальное чаепитие. …"Толян, ты пойдешь? Толян!..", — Венька теребил задумавшегося друга. "А? — очнулся Толик. — Да, конечно, пойду… Во сколько это будет?". — "В семь. Я за тобой тогда зайду, ага?". — "Нет… Не надо. Я не из дома пойду. Мне еще по делам нужно будет кое-куда забежать. Уже там, у Кости, увидимся".
Конечно, Толик не пошел бы прощаться с географом. Это было бы то же самое, что пойти на панихиду к своей жертве. Значит, они все же выгнали Костю из школы, думал он… И Нику, и Костю. Теперь ясно, почему Кости в последние дни не было видно в школе, а географию вместо него вела эта бледная спирохета Аглая, которая умеет только долдонить, как пономарь. Ни уму-ни сердцу, ни запомнить, ни заинтересоваться. Значит, они выгнали Костю… Суки!.. Суки! Чтоб вас приподняло, да драбалызнуло!.. "А, по-моему, самая главная, центровая сука — это ты, — встрял в размышления его внутренний голос. — Это ведь ты сдал и Костю, и Нику. И не хочешь идти к Косте, потому что боишься смотреть ему в глаза. Сдавать не боялся, а смотреть в глаза боишься. Что, не так?". — "Не так. Я не боюсь. Я просто не смогу этого сделать. Не смогу посмотреть ему в глаза. Физически не смогу. Даже не представляю этого. Как я буду на него смотреть? Как он будет на меня смотреть? А что, если он уже рассказал всем, что это я его сдал? Он ведь, конечно, понял, что это я. Больше некому. Да ему и сказали, наверное, директриса и этот… Максим Андреевич, что это я его сдал… А Костя всем рассказал. Или, может, расскажет сегодня вечером. Когда меня увидит". "Ты по себе-то других не суди, — наглел внутренний голос. — Это ты — стукач и сука, а Костя — не такой. Этот сдавать не станет. И ты об этом знаешь". — "Хорошо, я — сука. Доволен? Доволен?! А теперь умолкни!".
Но, подобно тому, как преступника тянет на место преступления, так и Толика опасливое любопытство потянуло вечером к дому географа. К дому, но не в дом. Он пришел к Костиной хрущевке уже после семи, сделав по дороге приличный крюк, чтобы случайно не наткнуться одноклассников, и засел за низеньким дощатым домиком на дворовой детской площадке. Из домика, холодного и темного, доносился запах мочи, но Толик продолжал сидеть. Лучшего места для наблюдения во дворе не было. Невидимый во мраке Толик следил за тем, как группки его запоздавших школьных товарищей, возбужденно переговариваясь, влетали в Костин подъезд. Вот это, похоже, были Змей, Макс Дыба, Ленка Ворожеина… В освещенном проеме кухонного окна мельтешили чьи-то силуэты. Вон Венька вроде показался. Толик пригнул голову еще ниже. Почти так же он прятался от отца и его подружки 7 ноября в сквере возле кинотеатра. Тогда преступником был отец, сейчас — он сам. Но все время прятаться приходится ему…
