"Ваша куртка! Молодой человек, ваша куртка!". "А?", — Толик, выйдя из оцепенения, ошалело глянул на давешнюю официантку. "Пожалуйста, ваша куртка, — повторила девушка, протягивая Толику его одежду. — Все сделали, как надо: отмыли, отчистили, даже погладили. Пожалуйста!". — "Спасибо большое…". — "Вы еще что-то из меню будете заказывать?". — "Что?.. А, нет, спасибо… Сколько я вам должен?". — "Нисколько. За все уже заплачено. Может быть, желаете чай или кофе?". — "Нет-нет, спасибо". — "Пожалуйста". Официантка улыбнулась и начала собирать тарелки. Стол напоминал шахматную доску в тот момент, когда партия неумолимо клонится к закату, и большая часть тяжелых фигур уже сожрана разгулявшимися оппонентами. Сожрана, главным образом, Венькой… И когда он только успел с его обвинительными филиппиками? Ведь у него за столом рот не закрывался не от обжорства, а от разговорчивости. А вот, поди ж ты: за разговорами о жизни, смерти и предательстве не забывал и о харче насущном, Цицерон пузатый. Да и было бы странно, если б забыл: отношение к еде у Веньки не изменилось. Это, похоже, единственное, что осталось у него неизменным… Графинчик-ферзь, впрочем, был обескровлен лишь наполовину, однако ни пить, ни есть морально раздавленному "дружеским" разговором Толику не хотелось. Он привстал и глянул поверх перегородки. Кинг-Конгов в "Мире спирта" не было. Не было и "вольво" перед входом, когда он вышел на улицу. Венька и его зверообразная свита сгинули, будто и не появлялись. А, может, и правда, все это померещилось Толику — и столкновение, и расправа на дороге, и встреча с Венькой, и диалог в ресторане? Как же — "померещилось"…
Ослепший на один глаз "жигуленок" и боль, угрюмо глодавшая Толиков бок, не позволяли усомниться в реальности только что пережитых событий. Но эти кошмарные Венькины заявления — требование 15 тысяч долларов и обещание пристрелить Толика — это-то, конечно, не может быть правдой!.. Это шутка. Венька, конечно, пошутил. Какие 15 тысяч? Откуда у Толика 15 тысяч долларов? Нет их у него и быть не может. Да, он привез с собой из Америки три тысячи. Три, но не 15. Не 15! Несуразная сумма за какую-то вмятину в машине и детские прегрешения Толика… Да и из этих трех тысяч, привезенных из Америки, две с половиной он уже отдал сестре. И не станет забирать их обратно потому лишь, что друг детства пригрозил пристрелить его. Венька, добродушный толстяк, с которым они были неразлучны почти до самого конца школы, Венька, с которым они плечом к плечу бились на пустыре у типографии против задиристых чужаков, Венька, за которого Толик дрался с Персом в шестом классе, убьет своего лучшего друга, пусть и бывшего, из-за 15 тысяч долларов?! Это не могло быть сказано всерьез, нет, не могло. Это дурная, но шутка Веньки. Толик посидел в машине, стараясь продышаться и успокоиться, потом завел мотор.
Он ехал к выезду из города, забыв про визит к отцу и продолжая убеждать себя в несерьезности Венькиных угроз. Вот сейчас, говорил он себе, черный "вольво" появится откуда-нибудь из-за угла, догонит его, и Венька признается в розыгрыше. Вот сейчас… И, действительно, спустя какое-то время за "жигуленком" пристроился черный автомобиль. Но не "вольво". "Ниссан". Соблюдая незримую дистанцию, он неотступно следовал за Толиком, и этот зловещий черный конвоир переехал успокоительный аутотренинг Толика, как голубиный трупик на дороге. Несомненно, в "ниссане" сидели люди Веньки. Венька послал их, чтобы не позволить Толику покинуть город. Значит, это не шутка, значит, все серьезно. Очень серьезно. И даже призрачных шансов на то, чтобы оторваться от черного конвоя, у его подбитого рыдвана нет. Все равно, что хромой собаке пытаться сбежать от здорового детины-живодера. Не говоря уже о том, что они там в "ниссане", наверняка, вооружены…
Толик, закоченев от страха, не сбавляя скорости, ехал и ехал вперед, уже не известно на что надеясь, ожидая, что "ниссан" в любую секунду начнет прижимать его к обочине, сталкивать в кювет, что люди в "ниссане" примутся стрелять по колесам или сразу по водителю… Он страшился этой развязки, но уже, сам того не сознавая, жаждал ее, жаждал все сильнее по мере приближения символической городской границы: пусть произойдет самое ужасное, пусть уже произойдет хоть что-нибудь, но прекратится это выматывающее душу преследование.
