Отец, на счастье, был дома, хотя открыл не сразу. Он стоял на пороге в потрепанных жизнью спортивных штанах и женском халате, расписанном кудлатыми васильками. Один глаз на заспанном отцовском лице был зажмурен от света, бьющего с лестничной клетки. При виде блудного сына глаз открылся и удивленно заморгал вместе с напарником. "Сынок?! Здравствуй! Ты откуда?", — говоря это, отец скосил, насколько это было возможно, заспанные глаза куда-то себе за спину. — "Здравствуй, папа! Из Америки я". — "Ну, заходи, заходи… Что мы через порог-то…". У отца было лицо человека, который очень рад видеть гостя, рад его видеть всегда, но не в данную секунду. Впустив Толика, отец закрыл дверь бережно, будто стеклянную, и обнялся с сыном. "Я тебя разбудил, что ли?", — спросил Толик. — "А?.. Да, я тут работал ночью, сейчас вздремнуть решил… Но ничего-ничего, не беспокойся, все нормально… Только разговаривай, пожалуйста, потише, лады? Там человек спит". Он кивнул на дверь спальни. "Жена?", — шепотом уточнил Толик. — "Нет, не жена… Но… спит. Разувайся, пойдем на кухню". В квартире витал тяжкий дух давно не проветриваемого помещения. Однако на кухне, вопреки нехорошим предчувствиям Толика, не оказалось ни батареи пустых бутылок на полу, ни горы немытой посуды в раковине, где валялась лишь брошенная и отвергнутая кем-то вилка. "Ну, возмужал, возмужал ты, сынок, настоящий джентльмен просто!", — отец, двумя руками взяв Толика за плечи, смерил его бульбовским взглядом. "Сейчас попросит поворотиться", — подумал Толик, но ошибся. "Спасибо, пап. А вот ты совсем не изменился", — соврал он в ответ. Отец постарел, похудел и как-то скукожился, растеряв былую стать и значительность властного взрослого мужчины. Всклокоченная шевелюра была полна, как стеблей сгоревшей пожухлой травы, серебряных прядей. "А что это у тебя тут на щеке? — прищурился отец. — Припухло что-то, синяк вроде… Что случилось?". — "Ничего особенного. Это я, когда спать ложился, в темноте о шифоньер ударился". — "А-а… Поаккуратней надо. Ну, что, сейчас поищу в холодильнике перекусить что-нибудь". — "Да не надо ничего искать, пап. Я вот купил по дороге — сыр, ветчина. И выпить немного. Водка, сок… Держи. И это вот тоже — тебе. Презенты из Америки. Там бутылка виски и жилет модный. Его можно носить и без костюма. Тебе пойдет". — "О, спасибо, спасибо, сынок!.. Ты смотри — точно виски… Здорово! Но только давай я это потом как-нибудь выпью, хорошо? А сейчас мы с тобой водочки употребим русской, раз уж ты в Россию приехал. Не возражаешь?". — "Не возражаю, но — буквально по пять капель, пап. Я за рулем". — "Конечно-конечно!.. Мне тоже через два часа на работу идти. Так что, мы с тобой сугубо символически". Отец полез за рюмками. "Ты давно приехал-то, сынок?". — "Позавчера. У Тани в Москве остановился. Она, кстати, тоже собиралась заехать к тебе перед моим отлетом". — "А когда ты улетаешь?". — "В субботу. На неделю всего вырвался". — "Ну, так это хорошо, что в субботу… Значит, увидимся еще с тобой перед отъездом-то. И с тобой, и с Танюшкой. Мы с ней созваниваемся-то постоянно, но увидеться не мешало бы… Ну, что, сынок, давай за встречу! Это ж сколько мы с тобой не виделись, а? Ну да, с тех пор, как ты в Америку усвистел. Пять лет, стало быть. Уже пять лет, надо же! Давай, сынок! С приездом!". Выпив, отец приободрился, глаза его начинали проясняться. "Ну, рассказывай, как ты там в Америке своей живешь-можешь", — потребовал он, отправляя в рот вслед за водкой свернутый блином кусок ветчины. — "Все хорошо. Живу в Миннеаполисе — город такой в штате Миннесота. В газете работаю журналистом". — "Молодец! Стал все-таки журналистом, хоть и не закончил тогда МГУ… Ну, у тебя с английским-то языком всегда был полный порядок. Молодец! Не женился еще?". — "Женился". — "На местной?". — "Да, Линдой зовут. Ты извини, пап, что тебя на свадьбу не позвал. У меня тогда сложный период в жизни был. Надо было как-то все утрясти, уладить…". — "Ничего-ничего, сынок, не извиняйся! Я не в обиде, что ты! Я все понимаю, у меня самого сложностей в жизни хватало… Жена молодая, красивая?". ("Спрашивает, прямо как Венька в кабаке", — подумал Толик). "Да, ничего, красивая, — ответил он. — Хотя и не слишком молодая. Старше меня… Зато сейчас у меня есть гринкарта. Документ такой американский. С ним можно жить, работать в Америке, въезжать и выезжать, когда захочешь. Если все будет нормально, со временем и гражданство получу". — "Где живете там? Квартиру снимаете?". — "Нет, в доме у Линды живем. У нее дом свой в пригороде. Так что, приезжай погостить, пап, — теперь в любое время, когда захочешь". — "Конечно, обязательно приеду! Свой дом — это же великолепно!.. Детишки есть у вас?". — "Нет. Пока… Ну, а ты как живешь, пап? Как фирма твоя? Разбогател уже, наверное?". — "Да не моя это уже фирма, сынок. Прогорел я". "Как так?", — похолодел Толик. — "Да вот так. По собственной глупости… Три года назад друг мой, с которым мы кооператив в свое время организовали, уговорил меня вложить все мои деньги, и еще часть денег фирмы в банк один. Они там проценты сумасшедшие обещали в кратчайшие сроки. Ну и…". "Банк "Золотое дерево"?", — перебил Толик, вспомнив вывеску на здании бывшей библиотеки. — "Что? А, нет, другой… В общем, банк спустя какое-то время лопнул, учредители скрылись в неизвестном направлении, а с ними — и деньги вкладчиков. И мои, в том числе, старого дурака… Так и не нашли — никого и ничего. Чтоб как-то выкрутиться, с кредиторами рассчитаться, то-се — пришлось акции продать… Так что, друг мой теперь единолично фирмой владеет, а я в ней — простой работяга. Плиточник. Мы все так же ремонтно-отделочными работами занимаемся". Отец насупился, пощипывая ломтик сыра. "Пап, ты чего? — вскинулся Толик. — Ты чего сник? Не переживай! Деньги — дело наживное. Может, тебе помочь надо? Я привез с собой из Америки пару тысяч долларов. Тане отдал. Давай их пополам поделим: половину — тебе, половину — ей". — "Что ты, что ты!.. Не надо ничего делить! Танюше деньги нужнее, они с мужем еле-еле концы с концами сводят… Я и так расстраиваюсь, что ничем ей особо в последнее время подсобить не могу, а ты предлагаешь забрать у нее деньги. Нет, что ты!.. Да я и не бедствую! Ты меня неправильно понял. Это я так… взгрустнул, вспомнив бестолковость свою… Но сейчас у меня все — более-менее. Квартира хорошая, как видишь, работы много — тьфу-тьфу, поэтому на жизнь хватает. Не бедствую я, сынок, не бедствую, не беспокойся. У нас же частная фирма, зарплату дают исправно… Это на бюджетных предприятиях людям тяжко приходится: им месяцами деньги задерживают. Или платят продуктами труда — мебелью там или тетрадками. Можешь себе такое представить? Мы с мужиками шутим, что при таком варианте оплаты лучше всего работники Гознака себя чувствуют — ну, те, которые деньги печатают. Они-то в любом случае свои кровные получат. И тем, кто на алкогольном производстве трудится, неплохо: можно продать бутылочку — с руками оторвут, а можно самому напиться с горя. И мужики с завода нашего военно-ремонтного, если бы не закрыли его, тоже в кулак бы не свистели: взяли бы пушечку — и вперед, добывать пропитание. С пушечкой-то его сподручнее добывать. А хуже всего при таком варианте проституткам. У них ведь работа — это хер. Вот и получили бы они хер". Отец засмеялся, но смех, его не встретив активной поддержки со стороны Толика, тут же угас. "Я не пропаду, сынок, лишь бы работа была, — сказал отец, перекатывая в пальцах журавлиную ножку рюмки. — Иногда, правда, приходится у мужиков в долг брать, потому что на лечение много уходит. Но я всегда отдаю — сразу, как появляется возможность. Не выношу быть кому-то должным. Всю жизнь не выносил". — "На лечение?.. Ты болеешь?". — "Да не я — сын мой болеет, Пашка, брат твой меньшой. Он же у нас с пороком сердца родился… Я тебе рассказывал еще до твоего отъезда. Ты забыл, должно быть". — "Да, извини, наверное… А сколько ему?". — "Восемь. Ни учиться нормально не может, ничего… Жена с ним все по больницам московским кочует. Уже две операции ему сделали, но пока без особых успехов. Вот и сейчас он в больнице лежит, и она там с ним…". ("Так это у него в спальне любовница спит, — догадался Толик. — Не хочет батя себя женской лаской обделять, пока жена с сыном в больнице…"). "Это меня, видимо, Бог за маму наказал, — подумав, добавил отец. — За то, что я поступил с ней так… жестоко… Ты был у нее на могиле?". — "Был". — "Давай помянем". Они выпили.
