С превеликим трудом досидев до конца урока, а вместе с ним — и всего учебного дня, они с гвалтом вывалились из здания школы, подставляя падающим снежинкам ладони, лица, по-собачьи высунутые языки. Школьников не смущало, что небесная канцелярия пока не торопилась открывать настежь свои закрома, экономно посыпая землю первым пробным снежком. Снег таял быстрее, чем падал, покрывая тощим, как масло на бутерброде скареда, слоем подоконники, бордюры, деревья. Но и этот нежирный слой школьники жадно сгребали, спеша ощутить кожей первые холодные и влажные рукопожатия надвигающейся зимы. Венька не утерпел, наскреб пригоршню жидкой снежной кашицы и лизнул ее. "Ну, и как, вкусно? — заржал Тэтэ. — Уже проголодался, что ли? Эх ты, обжора!..". — "Конечно, проголодался. Часа через два теперь, наверное, только поем. В лучшем случае. Я сейчас в Дом пионеров иду". Венька усердно посещал занятия в фотокружке Дома пионеров. Искусством фоторепортажа он увлекся несколько лет назад, однако особой изобретательностью и разнообразием в выборе натуры не отличался: обычно мишенями для подслеповатого объектива его фотоаппарата "Зенит" становились городские пейзажи, отнюдь не пленяющие своей экспрессивностью, а также родители, младший брат, Толик и Венькин откормленный ленивый кот по кличке Шерхан. Тогда как взять фотоаппарат с собой в поход этот ротозей Ушатов, конечно, забыл — в отличие от березового сока и груды пирожков с повидлом. Так или иначе, но по окончании школы Венька собирался выучиться на фотокорреспондента и работать в журнале "Вокруг света" или, на худой конец, в "Юном натуралисте".
"Толян, а ты сейчас домой?". — "Ага". Все последние дни мать просила Толика приходить домой пораньше, чтобы посидеть с дедом. Дед то ли по причине ненастной погоды, то ли, надорвавшись тяжким бременем своих бесчисленных общественных трудов, приболел — кашлял и лежал в постели с температурой. Но и там неустанно что-то писал, подложив под бумажный лист твердую папку и уверяя дочь, что у него обычная простуда. Толик грел ему куриный бульон, готовил гнусное зелье под названием "раствор фурацилина" для полоскания горла, рассказывал о школьных новостях, заботливо выбирая сплошь позитивные из них. Сегодня он, воспользовавшись случаем, хотел с помощью деда сделать домашнее задание по мерзостной химии: дед, как профессиональный медик, неплохо в ней шарил. Толик вышел со школьного двора и уже зашагал, было, к дому, когда услышал, как его кто-то окликнул. За спиной у него стояла Ника. Она была одна, если не считать безмолвных снежинок, которые пушистыми звездами садились ей на челку и вязаную шапочку. "Толик, ты домой идешь?". — "Да…". — "Не сильно торопишься?". — "Нннет… А что?". — "Давай прогуляемся немного, если ты не спешишь?". Даже если бы небеса разверзлись, и Бог, отогнав снежинки в сторону всесильными дланями, предложил Толику: "Толик, давай я тебя сделаю директором лучшей в городе школы при гороно, а Елену Геннадьевну Милогрубову — твоей наложницей?", он не был бы поражен сильнее, чем предложением Ники. "Ну так как?", — спросила она, видя его замешательство. "Ддда, конечно, давай!..". — "Пойдем в парк аттракционов, не возражаешь?". — "Не возражаю… Только карусели уже не работают". — "Я знаю. Просто так погуляем". Сознание поэтапно возвращалось к Тэтэ. Он пытался слушать, что она говорит ему, но в голове у него обалдевшим от счастья щенком скакала и заливисто лаяла мысль: "Получилось! Получилось!". У него все-таки получилось: она, наконец, обратила на него внимание, поняла, с какой неординарной и талантливой личностью имеет дело и бросила этого тупорылого Перса! Значит, не пропали зря все труды Толика, все его безумства и отчаянные поступки! Не пропали! "Эй, ты куда пропал? — голос Ники вернул его к реальности. — Ты меня слушаешь?". — "Да, конечно, извини!". — "Может тебе неинтересно то, что я рассказываю?". — "Мне интересно все, что ты рассказываешь!" — "Да? Я рада". После этих слов Ника почему-то замолчала. Тэтэ лихорадочно искал тему для беседы. Сколько раз он мысленно представлял себе разговор с ней один на один, воображал, как изумит и очарует ее своей эрудированностью и остроумием. И вот они одни, не в мечтах, а наяву. Но все его идеи, как назло, куда-то улетучились. "Знаешь, а я очень люблю гулять в парке, — сказала вдруг Ника. — Именно гулять. К каруселям я вообще-то равнодушна, а вот гулять люблю. Особенно зимой — когда тихо, людей мало, снег… Когда я была маленькой, родители меня часто туда на прогулки водили. А однажды зимой мы с папой слепили там снеговика". При слове "папа" Толик вздрогнул и чуть поморщился: после того семиноябрьского случая в кинотеатре он боялся разговаривать с отцом, боялся даже смотреть на него, как будто это он, а не отец, совершил что-то скверное и неправильное.
