"Народ, а ведь это предпоследний раз, когда мы вместе отмечаем Новый год, — сказал вдруг Дыба. — Остался еще следующий год — и все". — "Ну, почему все? Потом что, жизнь закончится?". — "Потом начнется совсем другая жизнь. Придет долгожданное взросление, суровые трудовые или студенческие будни, и нам будет уже не до школьных воспоминаний. У всех появятся новые друзья, новые заботы, семьи, мужья, жены, дети… И очень может быть, что многие из тех, кто сидят сейчас в этой комнате, после окончания школы никогда уже друг друга не увидят". — "Какой-то паршивый прогноз, Макс". — "Зато реальный. Ты просто еще плохо знаешь жизнь, мой юный друг". "А давайте договоримся прямо сейчас, что будем встречаться все вместе каждый новый год — здесь или где-нибудь в Москве", — хлопнув в ладоши, предложила Ника. "Лучше в Ленинграде — на 3-й улице Строителей!". "Не, лучше не в Москве и не в Ленинграде, а в школе нашей, в кабинете директора. Прикиньте, заваливаемся к Легенде всей толпой, синхронно снимаем штаны и поворачиваемся к ней задом!.. И ведь ничего нам за это уже не будет!". "Ну, я же серьезно! — перекрикивая общий хохот, не унималась Ника. — Ну, давайте, а? Неужели вам не хочется этого?". — "Ха, договориться-то не трудно. Трудно исполнить это". — "Ну, почему?". — "Я уже сказал, почему. Взрослая жизнь имеет свои неумолимые законы, крошка". — "Ерунда. Главное — иметь желание и не забывать друг друга, а время всегда найти можно, каким бы взрослым и занятым ты ни был. Можно встретиться хоть ненадолго, хоть на пару часов. Не получится 31-го, давайте 1-го января. Или хоть 30 декабря. Заранее созвонимся, договоримся и соберемся. Ну, что?..". — "Ну, ежели ты так лоббируешь эту заманчивую идею, Ника, лично я не возражаю". — "И я не возражаю!" — "Да никто не возражает, все — за!". — "Значит, договорились?". — "Договорились! Уррааа!". — "Но только, чтобы все по-честному было, смотрите!". — "Предлагаешь кровью расписаться?". — "А я не могу кровью расписываться, у меня ее всю в школе выпили!". — "Кстати, насчет "выпили"!.. В ознаменование клятвы, данной членами тайного общества вольных каменщиков и двоечников, предлагаю выпить! Венька, нацеди-ка мне кубок тархуна!". От дружного вопля "Ура!" заколыхалась и без того натужно позвякивающая стеклянной бахромой люстра: соседи сверху лихо отплясывали, топая, как стадо слонов, бегущее от стаи мышей. "Народ, а не пора ли нам достойно ответить этим нахалам сверху? — Дыба направился к магнитофону. — Танцуют все! Пацаны, помогите диван подвинуть".
"А еще дискутируют все время: кто, дескать, мы такие — европейцы или азиаты? — Тэтэ по-боксерски ткнул кулаком пыльный бок раскинувшегося на стене райским газоном громадного цветастого ковра. — Какие тут могут быть к ляду дискуссии, когда в каждом доме на стенке такая азиатчина болтается!..". "Мы не европейцы и не азиаты. Мы — советские люди", — пропыхтел уже объевшийся Венька. — "Диван хватай, советский людь!".
Люстра мужественно приняла на себя новые экстатические вопли, а следом — неистовую аудиоатаку включенного на полную мощь магнитофона. Расходиться по домам никто не собирался. Во-первых, с какой стати? А во-вторых, девятиклассники ждали главного события новогодней ночи — трансляции по телевидению сокровенной программы "Мелодии и ритмы зарубежной эстрады". Программа эта показывалась лишь несколько раз в году, возникая в советском телеэфире, словно дивный мираж в иссушенной идеологическим зноем музыкальной пустыне. Или, с учетом ее неизменно ночного появления, — как обворожительный ночной призрак в блистающих одеждах. Молодежь всего Советского Союза боготворила ночного гостя и готова была ради него не спать целую вечность и ждать, сколько нужно, — лишь бы соприкоснуться с волшебным потусторонним миром иноземного диско, не только услышать, но и узреть своими собственными глазами кудесников из ABBA и "Смоуки", длинноногий, грудастый и гривастый дуэт "Мэйвуд", сладкоголосый сонм конкурсантов фестиваля в Сан-Ремо и других орфеев зарубежной эстрады. "Мелодии и ритмы" были фирменным блюдом новогодней ночи, к моменту трансляции уже плавно перетекавшую в первое новогоднее утро, что не могло отпугнуть страждущую аудиторию. Дыба божился, что программу покажут и сегодня: он своими глазами видел обетованную строку в телепрограмме и готовился записать "Мелодии" на магнитофон.
