Комната на втором этаже была сдавлена с боков изнанкой треугольной крыши дома. В углу комнаты — грузный телевизор "Рубин", взгромоздившийся на загривок покорной тумбочке. Рядом, на журнальном столике — один из двух видеомагнитофонов Перса. Тот, что постарше, — немецкий, привезенный из Чехословакии и выпрошенный Персом у отца для дачи. (Новым японским чудом техники, доставленным товарищем Перстневым на Родину из ГДР, Перс ублажал себя дома, скрывая его, как доктор Сальватор — Ихтиандра, от глаз все реже захаживающих к нему одноклассников). У противоположной стены — накрытая одеялом широкая железная кровать с набалдашниками в виде цветочных бутонов. Над кроватью к стене прибит фанерный щит, на нем — пестрая мозаика пришпиленных кнопками журнальных вырезок. Ни одного свободного места, всюду вырезки, наползающие, теснящие друг друга. Занавесь из вырезок. В самом центре красовался выдранный из какого-то журнала разворот, к которому Тэтэ прикипел взглядом, едва лишь увидел его. Или примерз взглядом. Взглядом и душой, душой и плотью. И спустя много лет он будет помнить этот распятый на фанерном щите бумажный лист в мельчайших деталях. Изрезанная непреклонными складками воспаленно-красная скалистая стена была на том листе. И пыльная каменистая пустошь, усеянная низкими клочковатыми кустами, словно небритая скула — щетиной. А между стеной и пустошью струилась дорога — черная, как сажа, выжженная солнцем гладкая дорога. А, может быть, набухшая и потемневшая от пота дорога. Очень гладкая дорога. По ней мчался сливочного цвета кабриолет, одинокий в этом жарком безмолвии, элегантный, мускулистый и неудержимый. Зеркальные диски колес, хромированное оперение вспарывающих горячий воздух ястребиных задних крыльев, рифленый бампер и эмблема на багажнике, неуловимо напоминающая вздернутую в приветственном жесте ладонь, — все это сверкало ярче, чем серебряные копи Анд. За рулем сидел кто-то, чей анфас фотограф не успел схватить объективом камеры. Опоздал на секунду, на десятую, сотую долю секунды. Был виден лишь уносящийся вдаль бронзовый профиль, перечеркнутый дужкой солнцезащитных очков, худая сильная рука с закатанным рукавом рубашки, часы с ремешком из крокодиловой кожи на запястье. Одинокий Мистер Кто-то летел в своем кабриолете вперед — туда, где на фоне пламенеющего предзакатного неба высилась, словно Престол Господень, грандиозных размеров трапециевидная скала. С вершиной плоской и ровной, как у плахи, скала эта подавляла все вокруг, магнитом-колоссом притягивая к себе взоры, мысли, людей, машины. Снизу листок белыми прохладными буквами пересекала надпись: Arizona is waiting…6
Толик стоял, смотрел на магический листок и не мог насмотреться. "Анатоль, ты замерз, что ли? В сосульку превратился?", — легкий тычок Перса расколдовал его. "Что это?", — хрипло спросил Толик. "Где? А-а… Это, Анатоль, даже не другой мир. И не другая планета. Это другая галактика. Соединенные Штаты Америки называется. Ю Эс Эй. Что, нравится моя аппликация? Приятная для глаз, правда?".
