– Невозможно ослушаться государя! – рассек кулаком воздух бравый генерал. – Не знаю, как у вас, а у нас, моряков, приказы исполняются немедленно. И невозможного для нас не бывает. Выборы будут проведены по следующей диспозиции. – Он вынул из-за обшлага бумажку. – В десять ноль-ноль полицейские чины всех двухсот двадцати восьми околотков вверенной мне столицы начнут обход домов на своих участках. Всем домовладельцам и квартирантам, снимающим приличное жилье, будет задан вопрос: кого из обитателей данного района они желали бы видеть своим полномочным представителем. К шести часам пополудни собранные сведения поступят ко мне. Моя канцелярия произведет подсчет. Из двухсот двадцати восьми избранных фаворитов населения я отберу двадцать пять человек – самых достойных с моей, то есть государственной точки зрения. И к полуночи у Петербурга будет готовый выборной орган из самых лучших людей.
Генерал был очень горд своим планом.
– Позвольте, – растерянно сказал Воронцов, поднимаясь. – Но если окончательный подбор совета за администрацией, то это не вполне выборы. Разрешите нам, собравшимся, высказать свои соображения по предлагаемой процедуре.
– Это не просто выборы, а двойные выборы! – удивился Баранов. – Как говорят в водочном производстве, двойной очистки: сначала общество выбирает лучших, а потом администрация – лучших из лучших. Что же касается высказываний, то это после выборов, господа. Для того и Особое совещание при градоначальнике, чтобы высказываться. А сейчас что ж воду в ступе толочь? Приказ получен и будет исполнен.
…Наутро к Воронцову действительно явился помощник околоточного надзирателя с канцелярской книгой под мышкой. Бедняга выглядел совсем замотанным, он обошел уже несколько десятков домов. Пожаловался, что каждому обывателю приходится объяснять, какие такие выборы. Многие пугаются, не желают никого выдвигать, а положено.
– Которые совсем не в понятии, им подсказываем в порядке облегчения. Позаботилось начальство, иначе в срок нипочем бы не управились, – объяснял служивый.
– И кого же вы подсказываете в нашем околотке? – спросил Эжен. Он не очень хорошо знал, кто живет в соседних кварталах, и боялся упустить кого-то достойного.
– А вот, извольте. – Полицейский показал бумагу с печатью. – Велено подсказывать его сиятельство графа Воронцова Е.Н. Почти все соглашаются, с радостью. Знать, хороший человек.
– Это я – Воронцов Е.Н., – слабым голосом произнес Эжен.
«Без Лориса тут не обошлось, – подумал он. – И соглашаются люди не потому что я «хороший человек», а чтобы полиция оставила их в покое».
– Виноват, ваше сиятельство, я в околотке недавно! – вытянулся по струнке полицейский.
Уже на следующий день – через 48 часов после получения приказа – в просторном кабинете градоначальника созвали народных избранников.
Собрание сияло эполетами и звездами – примерно, как при торжественном императорском выходе. Многих Эжен знал в лицо. Люди всё были сановные: командир конной гвардии барон Фредерикс, бывший градоначальник Трепов, свитский генерал граф Дашков и прочие особы примерно того же ранга, притом самых что ни на есть правых взглядов. «Левые» кроме Евгения Николаевича были представлены только милейшим, но совершенно травоядным Гроссманом, председателем «Общества сердоболия».
Единомышленники сели рядом. Гроссман, ради торжественного дня вдевший в бутоньерку белую гвоздику и из-за этого похожий на жениха, шепнул:
– Ничего. Все равно это огромный шаг вперед.
Баранов произнес короткую, кипучую речь, в которой предложил назвать новый представительный орган «Советом двадцати пяти» – по подобию знаменитого учреждения, управлявшего Женевской республикой в прошлом столетии.
– «Республика»! Вы слышали, он сказал «республика»! – жарко прошептал в ухо Гроссман.
Сразу вслед за тем градоначальник пояснил, каких именно решений он ожидает от лучших людей города. Уже и резолюция подготовлена.
Во-первых, предлагалось учредить заставы на всех дорогах к столице, дабы воспрепятствовать проникновению подозрительных лиц. Во-вторых, обязать извозчиков вести запись всех поездок в особых журналах с предоставлением оных полиции по первому требованию. В-третьих, поручить дворникам докладывать в околоток о всех домашних собраниях в количестве более шести персон.
Резолюция тут же была поставлена на вотирование и принята 23 голосами «за» с одним «против» и одним воздержавшимся. Воздержался Гроссман, чтобы не омрачать старт общественного диалога расколом.
Потом все дисциплинированно выстроились расписываться под документом. Там внизу, под текстом, было напечатано «СОВЕТ ДВАДЦАТИ ПЯТИ» и оставлены пустые линейки. Воронцов был последний и приписал «категорически против». После этого приложил руку градоначальник – огромными буквами вывел внизу: «БАРАНОВ».
Именно, что «Совет двадцати пяти баранов», кисло подумал Эжен. И пообещал себе, что больше в этом балагане участвовать не станет.
Глумление над идеей выборов и гражданского представительства было ему оскорбительно.
