Сначала выступил сам Михаил Тариэлович. Он был не красноречив, зная, что царь не любит словесных красивостей, а деловито-лаконичен. Ограничился двумя аргументами в пользу реформы. Во-первых, общественное сознание, раз пробудившись, вновь не заснет – это историко-математический факт. Во-вторых, коли уж оно пробудилось, надобно вести его за собой, не позволять ему двигаться собственной волей. Учреждение совещательных комиссий при правительстве введет общественную активность в установленные и легко контролируемые пределы.
Потом поднялся Милютин, продолжил логическую цепочку. Он сосредоточился на том, что удерживать общество под контролем полицейскими методами невозможно, это лишь увеличивает недовольство и радикализирует молодежь, пополняя ряды революционеров. Случившаяся трагедия – прямое следствие репрессивного курса.
Император всё больше нервничал. Ход заседания ему не нравился. Он с тревогой посматривал на Победоносцева, но тот сидел вялый, тускло глядел на поверхность стола. Тогда царь обратился к Игнатьеву, зная, что тот всегда был за жесткое подавление всяческого вольномыслия.
– Граф Николай Павлович, согласны ли вы, что в гибели батюшки повинны в том числе и наши административные строгости?
Министр со вздохом развел руками:
– Получается, что так, ваше величество. Править кнутом мы уже пробовали. Пора прибегнуть к прянику.
Этим предназначенная ему роль, очевидно, исчерпывалась. Лорис, конечно, ждал, что царь обратится к записному реакционеру за поддержкой – и не получит ее.
Министр финансов Абаза заговорил о том, что полицейский кулак – признак не силы государства, а наоборот его слабости и неуверенности в себе. Умный родитель кулаком перед дитятей не размахивает, а берет несмышленыша за руку и ведет в нужном направлении. Таким должен быть отец-самодержец со своим народом.
Министр просвещения прочел небольшую лекцию о том, что ключом к законопослушности является не запугивание, а воспитание и убеждение. Тогда новое поколение вырастает не смутьянами, а гражданами.
Министр юстиции, «константиновец» Набоков, старинный воронинский знакомец, занудил императора своими соображениями о юридическом обосновании грядущих перемен – будто вопрос о них уже мог считаться решенным.
– Теперь попрошу высказаться вас, Константин Петрович, – обратился Александр к обер-прокурору.
Воронин сглотнул. Победоносцеву нужно будет совершить подвиг Геракла, чтобы одолеть многоголовую либеральную гидру.
– Единство кабинета весьма отрадно, – мирно молвил Константин Петрович. – Я тоже согласен, что улучшения в государственном строе необходимы, это безусловно. Лишь бы они основывались на правде, ответственности и любви к отечеству.
Все ждали продолжения – либералы опасливо, император и Воронин с надеждой. Но продолжения не было. Победоносцев поклонился его величеству и сел.
Повисло растерянное молчание.
– Это всё? – обескураженно спросил император. – Быть может, устроим перерыв? Я желал бы с вами поговорить, Константин Петрович. Мы так давно не виделись.
Лорис с беспокойством поглядел на своих, но Победоносцев слабым голосом ответил царю:
– Прошу прощения вашего величества, но мне сегодня не можется. Как только почувствую себя лучше, буду сам просить вас о встрече.
Воронин был потрясен. Он никак не ждал от начальника такого малодушия. Победоносцев должен был биться за отечество хоть на смертном одре! Неужто все потеряно? И так бездарно, даже без борьбы?
– Пожалуйста, выздоравливайте, прошу вас, – встревожился государь. – Я буду дважды в день присылать к вам адъютанта – справляться о самочувствии.
Лорис сочувственно покивал, выдержал небольшую паузу.
– Так что с Манифестом, ваше величество?
– Раз весь кабинет единого мнения, готовьте к опубликованию, – обреченно вздохнул царь. – Такова, видно, воля Божья. Но я желаю, чтобы предварительно поставили свои визы все члены Государственного Совета и Сената. Уж единство так единство.
Хватается за соломинку, подумал Воронин. Теперь никто не посмеет перечить Лорису. Он абсолютный триумфатор.
– Слушаюсь, ваше величество, – поклонился министр внутренних дел. – Полагаю, за неделю подписи будут собраны.
Вот и весь Армагеддон.
…В дверях, улучив момент, Вика шепнул обер-прокурору:
– Я ничего не понимаю. Он ведь сам предложил вам встречу наедине…
– Государь должен пройти испытание одиночеством, – прошелестел Победоносцев. – Пишите мне подробно о его настроении. Дважды в день. Посылайте письма с адъютантом, который будет справляться о моем здоровье. Оно кстати говоря великолепно.
Виктор Аполлонович остался в полном недоумении.
Всю последующую неделю за царем «присматривали» – иначе не назовешь. Министры являлись в Гатчину поочередно, каждый по своему ведомству: Лорис, Милютин, Абаза, Набоков, Николаи, потом снова Лорис. Граф Игнатьев, видимо, считался у либералов недостаточно надежным и его к государю не делегировали.
Виктор Аполлонович видел, что в Александре нарастает раздражение.
– Обложили, как медведя, теребят со всех сторон, – ворчал его величество, не стесняясь секретаря. – Когда только Константин Петрович поправится?
