На шестой день Лорис приехал не просто так, а привез полностью согласованный и утвержденный всеми инстанциями Манифест.
– И меня еще именуют самодержцем, – горько пожаловался Воронину император. – Отдайте переписать на бумаге с моим вензелем. Утром подпишу, и Бог им всем судья.
Вика отправил Победоносцеву «молнию» с заранее условленным текстом: «Желаю скорейшего выздоровления».
И Константин Петрович немедленно выздоровел.
Вечером его экипаж въехал на просторный плац перед дворцом.
– Попросите государя меня принять, – смиренно попросил Константин Петрович дежурного генерала. – Я посижу, подожду сколько нужно у господина Воронина.
– Сейчас придет сюда сам, – тихо сказал он Виктору Аполлоновичу. – Хочу, чтобы вы слышали наш разговор. Вы заслужили.
Дверь кабинета с шумом распахнулась, послышались быстрые, тяжелые шаги.
– Где же он?
В секретарскую вошел радостный император.
– Наконец-то! Вполне ли вы выздоровели?
– Сердце по-прежнему болит. Но причина не медицинская. Оно болит за Россию… Я много молился, и мне было откровение.
Обер-прокурор медленно, торжественно перекрестился.
– Вы будете со мной говорить про Манифест? – догадался царь. – Ах, если бы раньше! Теперь не подписать его уже нельзя. Поздно.
– Манифест нужно подписать, обязательно нужно. – Константин Петрович полез в портфель. – Только не лорисовский, а вот этот. Каждое слово далось мне многими молитвами, прошло прямо через сердце.
Его величество взял лист, мелко исписанный аккуратным почерком, стал читать. Схватился за крючок на вороте.
– «От всяких на нее поползновений»?! – пробормотал он, поднимая глаза. – Но это… Но это нечто совершенно противоположное! Поворот всей государственной политики на сто восемьдесят градусов! После того, как я уже одобрил созыв этих чертовых комиссий? Я не могу отказаться от данного слова!
– Вы можете всё. Вы – самодержец всероссийский и помазанник Божий. Ну, одобрили и одобрили. А после прислушались к голосу сердца – Его Голосу. – Победоносцев показал вверх. – И решили иначе. Разве русский царь перед кем-то кроме Него ответствен за свои поступки? «Я этого хочу» и «Я этого не хочу» – вот высший закон самодержца.
Царь в волнении положил листок на стол. Воронин, скосив глаза, стал читать. Документ назывался длинно: «
Взгляд заскользил по строчкам, и Виктора Аполлоновича кинуло в жар. «…Мы приняли бремя сие в страшный час всенародной скорби и ужаса… Низкое и злодейское убийство Русского Государя… Глас Божий повелевает Нам стать бодро с верою в силу и истину Самодержавной Власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений…».
Звучным, железным слогом отвергалась всякая возможность каких-либо перемен в образе правления – и сейчас, и в будущем.
– «Хочу»? – горько повторил Александр. – Сказать вам, чего я действительно хочу? Я хочу жить в кругу семьи, ничего не боясь. Хочу ходить на охоту, заниматься музыкой, ловить рыбу.
– Они тоже хотели ловить рыбу.
– Кто «они»?
