Он утвердительно кивнул. На разговоры не было сил. Я бинтовал ему ногу, чувствовал, как с каждой минутой слабею. Кровь так и не остановилась.
Оказав первую помощь, позвав по рации эвакуационную группу, мы легли рядышком, пытались тормошить друг друга, чтобы не заснуть. Очень боялись, что не дождемся спасателей и вытечем. Оба понимали, что теперь мы больше, чем просто товарищи. Теперь мы братья. По несчастью и по жизни.
Лежали на заледенелой земле, прижимались друг к другу, потихоньку умирали. Понимали: вокруг минное поле, сейчас наша жизнь не так важна, как жизнь других ребят. Если встанет вопрос спасать нас или осколочных подальше от мин, спасут осколочных.
Тишину нарушали лишь наши разговоры и дроны. Они летали в небе, искали нас. Один нашел. Пролетел мимо пару раз, потом резко начал спускаться, хотел, видимо, проверить, живые или мертвые.
Мы даже не дернулись. Сковал страх за свою жизнь, беспомощность: уже не могли пошевелиться. Рассказывали друг другу о своей жизни на гражданке, о тех, кто нас ждёт, как крепко мы обнимем их, когда вернёмся. Ко мне по очереди приходили мама, брат, Анюта, Санька, что-то сладостное заволакивало меня, уносило вдаль от этого места. Малой в эти моменты шептал мне требовательно на ухо: «Сега! Сега! Ты жив? Будешь свидетелем на свадьбе?», я возвращался к реальности. Эти двенадцать часов показались нам адом. За двенадцать часов мы несколько раз умирали, теряли силы, надежду, желание жить. Но мы смогли. Оба.
Сначала пришла одна группа нас эвакуировать. Но они не могли к нам подобраться, предложили бросить канат, чтобы мы за него ухватились. Они хотели протащить нас по минному полю. Если нам повезет, останемся жить.
В это время подоспела еще одна группа с другой стороны. Они смогли подойти. Нас закинули на спину, несли несколько километров. Я чувствовал жгучую боль и радовался, потому что боль — это жизнь. Даже пытался шутить.
Потом я оказался в госпитале Белгорода. Сначала вздохнул с облегчением, затем стало не по себе. Было страшно лежать вот так без защиты в палате, когда отовсюду прилетает. Обидно было бы выжить там и умереть здесь. Хохлы целятся специально по госпиталям. Снова мысли только о том, выживу ли я на этот раз.
Уже в Москве. Левую ногу при взрыве отрезало чуть ниже колена. Перманентная боль от фантомок и неистовое желание почесать левую пятку. Наклоняюсь в кровати, протягиваю руку, ощущаю на месте зуда пустоту.
Сейчас смотрел раненых в группе в интернете, подумал, что когда я наступил на мину, у меня пальцы разлетелись в разные стороны, их сейчас, наверное, мыши в поле грызут. Странное ощущение.
Говорят, как минимум полгода тут лежать. Я собрался с мыслями, позвонил брату. Все ему рассказал. Он все понял, мой брат.
А Анюта перестала так часто звонить, когда узнала, что я лишился ноги. Но я не осуждаю. Зачем я ей такой?
Противно было перевязку делать с гемостатиком Малому в темноте. Всё течёт, всё болтается. Ну ничего, главное живой остался, не вытек. А мне никто не делал. Только жгуты сам наложил. Нас распределили в разные госпиталя, мы поддерживаем связь. Непереставая благодарим друг друга за жизнь, вспоминаем те страшные часы. Он, кстати, решил, что с одной ногой женится-таки на той девушке.
Лежу в том же центре, где был после первого ранения. Никак не могу привыкнуть к тишине. Деградировали мы там, в лагере. Очень сложно вернуться к старому себе. Я привык к позывным. Там нет имён, старых кличек. Только позывные. Нет старой жизни. Человек, с которым ты минуту назад пил кофе, непринуждённо болтал, сейчас 200. Там это нормально. Но ненормально здесь. Только в госпитале, когда ты так много времени предоставлен сам себе, начинаешь задумываться о других. В сердце появляется и всё больше разрастается зияющая пустота.
Рус сегодня звонил. В него опять камикадзе влетел. То же самое. Говорит, что два раза повезло. Тоже нога раздроблена сильно, но пока непонятно, может, соберут. Если до второго задания это звучало страшно, то теперь с уверенностью могу сказать: жить без ноги можно.
Лебедь, парнишка благодаря которому я вышел с первого задания, погиб. Отправили-таки его на задание с отказывающими ногами. Крепкий, сильный физически и морально, благородный юноша, мой Ангел-хранитель, теперь предан земле.
Я писал списки тех, кого помню после первого задания. Заполняю списки дальше. С каждым новым позывным груз 200 как будто ложится мне на плечи. К глазам подступают слезы, я пытаюсь затолкать их обратно.
Сегодня узнал, что Тор, с кем я на первое задание заходил, только в другой группе, с которым заходил недавно в одной группе — двести. В него прилетел кассетный боеприпас. Он кричал, очень хотел жить. Почти сразу за первым прилетел второй. Тор замолк. Навеки.
Китаец, парень из нашей группы, пошёл дальше, попал под кассетный обстрел. Рука переломана, тело с ногами всё в осколках. Живой, сейчас в больнице. Я уже не знаю, что лучше: живым остаться и снова пойти на задание или сразу погибнуть.
