Чёрный был мужичок сорока пяти лет. Ему руку оторвало миномётом. Вытек. Не дождался помощи наш весельчак. Наверное, так же, как и мы, умирал, восставал из царства Аида не раз, но однажды не смог.
Клон первоход был. Танком разорвало. Тоже двести. Тут и хоронить нечего будет. Его прах уже разлетелся по чужой стране.
Перед нашим выходом так же группа АГСников уезжала на нашу точку, их камикадзе разнёс. Насколько знаю, было 17 человек. Много двести, много триста. Целых нет.
Я когда в части был, у нас был командир роты — парнишка моего возраста, с палочкой ходил из-за того, что дрон в ногу влетел, и нога не заживала. На днях узнал, что его на передок отправили, хотя он ждал, что его снимут.
Тихому дрон руку сломал, теперь она не сгибается. Тридцать дней дали на реабилитацию, потом обратно на передок. Он уже каску купил с бронёй. Руку вылечат, как почку мою.
Парень, который меня вывозил с передка на втором задании, тоже в больницу едет. Осколочное получил. Нервы перебиты. Там из эвакуационной группы опять никого не осталось.
Группу Тарзана в ноль разбили. Никого не осталось в живых.
Слон звонил. Нашли Пушкина. Тело его. Тарзана же самого, оказывается, пулемётчик в спину ударил. Такого справедливого человека нагнал столь несправедливый конец. Теперь на сына будет смотреть с небес.
Санька тоже двести. Никогда не забуду, как проводили вечера в кабинете директора, как жгли костры, гоняли на тырчике. Как он купил мотоцикл, решил тюнинговать его после СВО. Было очень много планов и надежд, а осталась лишь могила и табличка с его именем, высеченная на памятнике.
Пока жив хоть один человек, который помнит о пропавших без вести или погибших, они будут продолжать жить в наших сердцах, в нас самих. Да, их больше нет рядом с нами, но нужно жить так, чтобы они знали, что погибли не напрасно.
Мы всегда по сути были мясом. Остаться без конечности — единственный шанс выйти оттуда живым. Несмотря на всю боль внутри меня, всю вину, которая съедает меня каждую ночь, я стараюсь не терять оптимизма. Буду жить вопреки.
Совсем непросто жить дальше, радоваться новому дню. Сейчас я одинок, как никогда раньше. Анюта не может сказать прямо, что не хочет жить с калекой, я же не глупый. Всё равно на что-то надеюсь.
На похоронах Саньки не был. Он лежал в могиле, я — в госпитале. Если родные потеряли сына, брата, племянника, я потерял лучшего друга, названого брата. К сожалению, не только его. Память возвращается, с ней люди, которых уже нет с нами. Мы шли по дороге в небеса. Только некоторым удалось свернуть с пути, остаться здесь.
Я нашел в себе силы позвонить Матери. Она задала лишь один вопрос: «Навоевались? Понравилось?». Эти слова, как укор, теперь всегда со мной.
А про свое участие в специальной военной операции говорю так: «Схожу на войну по-быстрому и вернусь: одна нога здесь, другая там». Всё бы ничего, но вот эти глаза…
