– Линду с Яковом? Как не знать. Мы в деревне все друг друга знаем. Яков умер прошлым летом. Линда сдала после его смерти. Они ведь уехали, а Линду оставили. Соседям передали. А она и померла через пару дней после их отъезда. И хоронили давеча.
– Умерла? Бабушка Клары? Вы помните Клару, их внучку?
– Помним, как не помнить. Правда, давно ее не видел. Шустрая такая. Погрузили их всех и на станцию.
– И неужели никто не знает, куда их везут?
– А нам что, докладывал кто?
– В их доме уже кто-то живет?
– Утром стоял пустой.
– Я могу там переночевать?
– Кто тебе запретит?
Я попрощался и развернулся, чтобы идти, и вдруг подумал… Достал из рюкзака тетрадь, написал свой адрес.
– Если что-то узнаете, напишите мне, пожалуйста. Я буду ждать.
Теперь мне хотя бы было где переночевать. Я ехал, не задумываясь о том, как буду добираться обратно. Казалось, главное доехать, и сразу же все решится.
Я опоздал.
Опоздал.
Дорогой мой Витя!
Взяла с собой тетради и карандаши. Буду писать тебе обо всем.
Первые часы ехали молча.
Бабушку пришлось оставить. Соседка пообещала заботиться о ней. Да ведь это чужой человек. Бедная моя бабушка!
Ночью не спалось. Каждый нашел себе место, все легли, но едва ли кому удалось выспаться. То шорох, то тяжелый вздох, то сдержанный плач, то бормотание. Лежала и смотрела вокруг, пытаясь распознать по силуэтам, где кто лежит. Разбудил нарастающий гул, я резко приподнялась и снова легла.
Проклятый указ! Шталь собрал жителей деревни на площади. Читал медленно, выделяя отдельные слова: “диверсанты”, “шпионы”. Какие глупости! Послышались возгласы: “Мы никуда не поедем!”, “Дали бы хотя бы два месяца!”, “У меня жена на сносях”.
Шталь призвал всех к порядку. “Вы своими действиями только подтвердите слова указа. Наше дело подчиниться. Товарищ Сталин сказал, что война скоро закончится. Не успеем заскучать по родному дому, велят ехать назад”.
Он еще много чего говорил, только я уже не слушала. Думала о том, что нужно бежать, бежать!
Откуда-то появились солдаты.
Мама бегала вместе со всеми, пытаясь понять, что к чему. Я была с бабушкой. Шталь резал птицу, забил корову и свинью. Мама потушила мясо, залила жиром. Я плакала, собирала вещи. Хватала все, что попадет под руку. Швейную машинку завернула в несколько платков. С перепугу положила в сундук фамильный сервиз и Библию.
За нами приехали рано утром, погрузили в телеги и повезли на станцию[36], загнали в телячьи вагоны.
Что за вздор! Как можно ехать в таких условиях?
Набилось нас сорок человек. Теснота, давка. Кто на нарах спит, кто на полу. Да все это можно стерпеть, но самое постыдное, Витя, – это общее ведро, куда ходим по очереди. Мужчины, женщины, дети…
Душно, постоянно хочется пить, а воды нет. Питание организовано хуже некуда.
Я не знаю, куда нас везут. Никто не знает. Ходят слухи, что на верную смерть. Но если так, к чему сложности? Расстреляли бы в деревне!
Дети извелись, да и взрослые места себе не находят. Просыпаюсь и какое-то время пытаюсь осознать: где я? Не приснилось ли мне все это?
Но самое страшное, Витя, я не знаю, что с папой. Где его настиг указ, куда его отправили, взял ли он достаточно еды, одежды? Ох, Витя, Витя… Что же это делается?
Любимый Витенька!
Снова пишу. Отправлю тебе все разом, когда доберемся. Пишу, чтобы скоротать время и ничего не забыть.
Рано утром меня разбудил крик. Женщина металась по вагону, расталкивая тюки, и кричала: “Пропал, пропал”. Мы ехали всю ночь с двумя короткими остановками, а утром недосчитались пятилетнего мальчонку. “Сынок! Сынок! Арно!” Она из соседнего села, я не видела ее раньше. С ней пятеро ребятишек, мал мала меньше, и вот… Она бросилась к солдату: “Остановите поезд”, а тот гаркнул: “Совсем спятила? Поезд ей остановить! Где ты его будешь искать?” Она рыдала, просила выпустить. Попутчики пытались вразумить: “Может, в другом вагоне твой парень. У тебя еще четверо, с ними что будет?” Она все кричала и кричала. У меня все внутри сжималось. И не было конца и края этому крику.
Какое счастье! Нашелся Арно. И впрямь в соседнем вагоне был. Плакал всю ночь, просился к маме. А объяснить толком не может, из какого вагона, как фамилия. “К маме”, – и всё.
Это Дмитрий его привел. Дмитрий – солдат, сопровождает нас. И вроде должен быть с нами строг, а он помогает. Он тоже, как и ты, мечтает поступить в университет. Физиком хочет стать. Но теперь, говорит, после войны. Всё теперь после войны. Его извели вопросами:
– Куда нас везут? Долго еще ехать?
Дмитрий бы рад ответить, да знает не больше нашего.
Тоскую по тебе, Витя. Люблю.
Твоя Клара
Дорогой мой Витька!
Продолжаю обращаться к тебе. Хоть и не уверена, что ты когда-то увидишь эти записи.
День мучительно тянется. Когда колеса стучат, еще куда ни шло. Пусть не спеша, но приближаемся к цели. Но вот поезд остановился, и время остановилось. И все только и говорят о том, когда уже снова в путь.
