Сняли некоторые ограничения для спецпоселенцев. Теперь мы можем свободно передвигаться в пределах республики, в случае необходимости, получив разрешение, – в любую местность СССР. Личная явка необходима всего раз в год. С режима спецпоселения сняли детей до шестнадцати. Каролина может считать себя свободным человеком.
Тридцать один год!
Наконец-то могу написать хоть несколько строк о своей жизни. Все дни некогда вздохнуть, была страшно занята, работала с утра до ночи. Устала. Дети меня любят, это придает сил. Сегодня суббота. Встала в семь утра, за окном темно.
Первый зимний месяц прошел тихо, спокойно, уютно. Шили с детьми игрушки. Когда я пришла, игрушек у детей почти не было. Мы собирали тряпки, шили кукол и зверей. Иногда кажется, что мне удалось создать в детском доме приветливую атмосферу. Помню про каждый день рождения, устраиваю праздники для детей. Впереди Новый год. Еще с октября дети готовили друг другу поздравления, разучивали песни. Повезло мне с детьми. Каждый свой, родной.
Решил было, что забросил дневник навсегда, но приехал погостить Борис, и что-то внутри всколыхнулось, вспомнились молодые годы – время, когда я не расставался с дневником.
Боря внес дезорганизацию в наш и без того распущенный быт. Ложится под утро, встает к обеду. Всё вверх тормашками. “Все смешалось в доме Облонских”.
Я его приезду рад чрезвычайно. Боря привносит оживление, спонтанность в мое невыразительное существование. Боря… Борис! Товарищ мой. Все такой же ловелас и сквернослов, каким был в студенческие годы. Три брака, двое детей.
И эти пять лет ничего не изменили. Всем тем трудностям, что выпали на твою долю, не удалось тебя сломить.
Нам выдали паспорта. Теперь мы советские граждане!
Свобода с оговоркой: возвращаться на прежние места поселения по-прежнему запрещено. Правительству не выгодно, чтобы произошел отток рабочей силы. Все это понимают. О конфискованном имуществе и говорить не приходится. Никто не намерен нам его возвращать.
Ненароком подслушала разговор Давида и Гульданы.
– А если не даст согласия – сбежим.
Давид Даурбеку как сын. Но отдаст ли он “сыну” свою дочь? Конечно, он видит, как трепетно Давид относится к Гульдане, не может не видеть.
Каролина выросла красивой девушкой. На нее обращают внимание. Она красива холодной красотой. Взгляд стал совсем иным – томный, с поволокой. В нем ощущение власти. Она знает, что приковывает взгляды. Тонкий нос, маленький рот, надменный взгляд серо-голубых глаз. Как фарфоровая статуэтка-балерина, что стояла у папы на столе.
Как мать я должна радоваться, что Каролина такая красавица. Но отчего-то растет беспокойство, как она распорядится своей красотой. Ей всего четырнадцать. Как полюбит по-настоящему, сердце ее смягчится.
Во мне не осталось того загадочного, женского, что дается природой, проявляется в движениях и улыбке. Годы, война, смерть, страх сделали меня резкой, заострили черты.
Каролина влюблена в отца, и он отвечает ей взаимностью. За ним она ухаживает. И чаю нальет, и со стола уберет, и плеча его коснется, когда Филипп грустен. Бывает, он сидит на ступенях, она выйдет, обовьет его шею руками. У Филиппа проступают слезы. Ко мне Каролина не испытывает теплых чувств.
Порой чувствую себя как прислуга в господском доме.
Просить Каролину помочь с домашними делами бессмысленно. Она плывет, как Царевна Лебедь, медленно переставляет вещи, может подолгу рассматривать какой-то предмет, забыв об уборке.
К ручному труду Каролина не приспособлена. Разве что вышивает волшебные узоры на платках и на скатертях. Аркадий Германович приносит ей пряжу.
Нередко, глядя на нее, размышляю, как же она получилась такой. Родилась в войну, выросла в голоде, а такая стать, такое благородство.
Я была живая, подвижная, не боялась испачкаться, первая лезла в драку.
Каролина как хрустальная шкатулка. Лишний раз боишься дотронуться. Удивительно.
Мамы не стало.
Она уходила медленно.
Ее начала подводить память. Меня все называла именем сестры – Гертруда, Гертруда… Звала отца. Спрашивала, нет ли от него письма.
Маму обнаружил Давид. Она лежала, свернувшись калачиком. Кулачок под щекой.
Давид попытался разбудить, дотронулся до плеча. Прислушался – мама не дышит.
Попросил Каролину бежать за мной. Хотел было сам, но Каролина насупилась. Испугалась, должно быть, оставаться наедине с покойницей.
Давид звал маму бабушкой. Меня мамой никогда не называл, а ее – всегда бабушкой.
Когда я пришла, она уже была холодная.
