Война закончилась, а я продолжаю искать тебя. В звонком смехе, в легкой походке, в непослушных кудрях. Иногда до меня доносится отзвук прошлого, тени восстают из полумрака, воскрешая ушедшее. И я ловлю себя на том, что постарел. Или мне по-прежнему восемнадцать? И времени нет, и нет смерти, и нет смысла во всем происходящем.
Теперь на мне мама и Ваня. Хлопочу о поиске Ване работы, уговариваю перебраться в Саратов. Настроения у него депрессивные.
Уже вернулись оба младших Шталя, вернулась Ирма, а Филиппа все нет.
Давид об отце не спрашивает. После четырех лет разлуки спрашивать, когда вернется папа, бессмысленно. Иногда он подолгу смотрит на его фотографию. Я поставила ее на видное место, чтобы Давид его не забывал. Рядом фотография Татьяны. Давид иногда берет ее в руки и гладит. А недавно сказал: “Мамочка, какая ты красивая. Надеюсь, тебе одной не грустно”.
Приехал навестить Ваню. До сих пор только и говорит, что о войне, пересказывает одни и те же истории. Когда он говорит, должно молчать и внимательно слушать – иначе он обижается и выходит из комнаты. Я уже запомнил все его истории наизусть, но понимаю, что не имею никакого морального права прерывать – пока он воевал, я сидел в тылу.
Лицо у Вани одутловатое, говорит – бессонница мучает, оттого пьет. Не дело это, надо забирать Ваню в Саратов. Сразу по возвращении займусь поисками жилья.
В этом году решили устроить Новый год не только для наших воспитанников, но и для всех детей в колхозе.
Привезли на телеге елку. Установили ее в коридоре. Каждый может повесить на пушистую ветвь свою поделку. Несмотря на бытовые тяготы, на жизнь свою я не могу жаловаться. Скоро наш детский дом прославится своим драматическим кружком на всю округу! Выяснилось, что в соседней деревне живет бывший артист театра оперы и балета. Попробую уговорить его поставить детям танцевальные номера. Ох, мы размахнемся!
Устроил Ваню вахтером в школу, пусть будет поближе. Переехали на новую квартиру, жаль было оставлять свое обиталище, где прошли студенческие годы, а еще больше жаль соседей – Якова с Гришей. Да и они когда-нибудь разлетятся из гнезда.
Сегодня без предупреждения нагрянули работники отдела народного образования. Задавали ученикам вопросы: “Что читаете, что проходили на прошлом уроке?” Я скрестил пальцы. Повторял про себя: “«Молодая гвардия», «Молодая гвардия». Хоть кто-то скажите, что проходим «Молодую гвардию»”. Подошли к Бубновой. Бубнова все пропускает мимо ушей. Бубнова пожала плечами: “Не помню”.
Слава дырявой памяти Бубновой! Я прекрасно помню, что сказал ребятам два урока назад: “На «Молодую гвардию» нам отвели восемь часов. Попробуем уложиться в четыре”. Мне хотелось обсудить с ними Чехова.
Проверяющий обратился ко мне: “Что же это, Виктор Палыч, дети не запоминают того, что вы говорите?” Встрял Василенко, он быстро сообразил, что к чему: “Это просто у Бубновой ничего в голове долго не задерживается. «Молодую гвардию» читаем”. Вот парень, вот молодец!
Два дня назад разбудил стук. Подумала, что козырек крыши отошел, бьется на ветру. Ну, думаю, подождет до утра. Снова стук.
Проснулся Давид. “Там мужчина за окном”.
Мы ринулись к двери. На пороге стояла высокая мужская фигура в тулупе, высоких сапогах и шапке.
Я не сразу узнала его. Давид посмотрел настороженно: “Вы мой папа?”
Филипп прошел, сел на пол, прижался к стене и уснул. Он спал, а мы сидели и смотрели на него. Вместо сильного крепкого мужчины домой вернулся немощный старик. Седина, щетина, глубокие морщины, впалые щеки. Я попросила Давида, чтобы помог разуть отца и уложить на кровать.
Филипп проспал почти сутки. Проснувшись, долго смотрел в потолок. Должно быть, пытался понять, где он.
Я молча поставила рядом с ним тарелку. Он жадно уставился на еду.
– Отчего ты не ешь?
Он зло посмотрел на меня. И продолжил смотреть на тарелку.
Я поняла, что у него нет сил подняться. Покормила его с ложки, он снова заснул. Давид стоял в углу, не решаясь подойти. Его пугал немощный злой старик. Филипп просыпался, бормотал что-то и снова засыпал. Так прошло два дня.
Попросила Даурбека осмотреть его.
– Необходимо его помыть.
Даурбек с Давидом отнесли его, я нагрела воды. Даурбек стянул с него рубашку. Сама я так и не решилась раздеть Филиппа. Перед взором моим предстало замученное тело. Дряхлая кожа, ни намека на мышцы. Филипп зло смотрел, но не сопротивлялся.
Я бы предпочла не видеть его таким. Больно.
