Читал “Старые вещи” Мопассана. Кое-что выписал себе в дневник. “В юности нас учат слишком верить в счастье. Нас никогда не воспитывают в мыслях о борьбе и страданиях. И при первом же ударе наше сердце дает трещину”. Мое сердце давно дало трещину. Бабушка воспитала во мне веру, будто честный человек может рассчитывать на счастье. Теперь я знаю, что ни один человек не может на него рассчитывать, а подлецам живется гораздо легче.
Филипп приходит в себя. Встает потихоньку, стесняется своей слабости. По-прежнему жадно смотрит на еду. Просит оставить перед ним тарелку, остальное спрятать. На Давида внимания не обращает. О Каролине не спрашивал. Ему нужно время.
Вчера Филипп спросил вдруг: “Как там у моего сына успехи с немецким?” Я растерялась, не знала, что ответить. Просил подозвать Давида.
Давид робко подошел. Отчеканил немецкую песню. И скорее убежал. Боится он отца.
Пригласил ничего не подозревающую коллегу Тому пройтись в Липки. С Томой легко – она все превращает в шутку.
Коварный замысел – сосватать ничего не подозревающую Тому ничего не подозревающему Ивану.
Ваня дожидался меня в парке, заметил нас с Томой издалека и свернул на соседнюю тропу. Мы догнали его, я представил их с Томой друг другу.
Пошли втроем. Ваня так и промолчал всю прогулку. Мы с Томой болтали о пустяках.
Проводили Тому до дома. Только она скрылась за дверь, Ваня процедил:
– Ты это брось.
Я сделал вид, что не понимаю, о чем он.
– Все ты понимаешь. Брось это дело, говорю. Разве я не вижу, как ты меня расхваливаешь. Понапридумал невесть что. Все они одинаковые. Я одно предательство пережил, второе не допущу.
Клара.
Клара.
Клара.
Как давно ты не снилась мне. И вот. Зачем? Мне сделалось так больно.
Знала бы ты, каков я стал. Я уже не тот прежний Витька – что-то умерло, оборвалось.
Родная, дорогая моя Клара. Сильная, смелая, чуткая, настоящая.
Прошло шесть лет.
Ты поцеловала меня во сне, и я был счастлив. Но вот я проснулся и не понимаю, как жить, чего ради?
Я так больше не могу. Не мучай меня, не приходи больше во снах.
Прости меня, Клара.
Я отчего-то по-прежнему верю, что ты жива. Надеюсь, ты полюбила другого. Пишу, и сердце обливается кровью. Как я могу отдать тебя другому? Не думал, что когда-то это скажу.
Прощай. Моя чистая, верная, светлая Клара. Я хотел бы забрать все твои беды себе, лишь бы ты была счастлива.
Я постараюсь тебя отпустить.
За время пребывания в трудовой армии речь Филиппа изменилась. Сгладился акцент.
Я ему сказала об этом. Он разозлился. Он не любит вспоминать трудармию, и я стараюсь ему не напоминать.
Иногда он проваливается в воспоминания. Еще секунду назад был здесь, и вдруг – там, где лишают еды за каждое немецкое слово. Я замечаю эти моменты отсутствия – по глазам, по застывшей позе. Поначалу я пыталась вытаскивать его обратно. Трясла за руку, звала. Бесполезно. Пока он не вынырнет сам, его невозможно вернуть в настоящее. Любое слово может перенести его в барак на нары.
О Татьяне он не говорил ни разу после возвращения.
Фотографию умершей жены, у которой Давид стоял по вечерам, как верующие стоят у иконы, Филипп убрал.
Вчера вечером сидели с Филиппом на крыльце. Вдруг он положил мне ладонь на плечо. “Клара…” Я замерла. Он убрал руку, резко встал и ушел. Что же он хотел мне сказать?
Ушла юность – двадцать пять лет. Все, что имеется, – прошлое. Настоящее – скучное и безрадостное. Когда-то я наивно тешил себя мыслью, что все в наших руках. Стереть бы воспоминания о тех счастливых днях, не знать бы того, что бывает иначе.
Остро чувствуется одиночество – когтистое, плотоядное, беспощадное.
Новый чудовищный указ. Мы приговорены к ссылке на вечные времена. За побег – уголовная ответственность. Двадцать лет каторжных работ. Сегодня надежда умерла.
Я приняла предложение Филиппа.
Я выхожу замуж. То, что есть у нас с Филиппом, не назовешь любовью. Только чувствую я, что потерять его будет большим несчастьем.
Мы привыкли друг к другу. Он неразговорчив, сдержан. Сидим порой в комнате, он с книгой, я за починкой одежды, и так хочется, чтобы этот миг застыл. С ним хорошо, спокойно. А что еще нужно? Между нами нет трепета первой любви. Но ведь я уже не девчонка, мне двадцать пять лет. Когда прикасался Витя, было тепло. Бывало, гладит через тонкое летнее платье по спине, проведет пальцем от шеи вдоль позвоночника, и мурашки по телу. И кажется, что все правильно. С Филиппом не так.
