Как точно определил Данин один из вывертов нашей социальной психологии: «запрет на великодушие»!
Или: «Как же определить то одно — единое на всех, что держало нас вместе на ненадежных волнах времени?»
И тут же отвечает самому себе: «Четыре хорошо пригнанных слова сходятся в точную формулу: строптивое переживание истории в складчину».
Проза Данина восхищает и удивляет тонкой наблюдательностью, образным языком и умением точно формулировать состояния, которые многие знают, но стараются не оценивать, вроде: «Избирательна не только память, но и забывчивость».
«Бремя стыда» я впервые прочел в рукописи, которую доверил мне автор. Время от времени я перечитываю эту книгу. Мало какая другая книга может дать сегодня нашему читателю представление о том, что Д. С. определял как «теплоту общения», — о явлении, увы, исчезающем из нашей жизни с прогрессией, пропорциональной уходу людей, на которых еще держится наше общество. (Ирина Александровна Антонова, узнав от меня о смерти Майи Туровской, заметила: «Знаете, я боюсь по вечерам включать телевизор…»)
Мне хотелось бы, чтобы на этих страницах случилось то, что было смыслом и отрадой в жизни моих друзей, героев этой книги, — чтобы в моих воспоминаниях они протянули руки друг к другу, как это случилось в их жизни, и порадовались тем обстоятельствам, тем связям, которые, помимо их воли, сближают их через годы и десятилетия.
Чтобы Татьяна Александровна Луговская и ее частый гость и поклонник ее ума и таланта Даниил Семенович Данин вспоминали вместе художника В. Е. Татлина, которого они знали порознь: Татьяна Александровна была ученицей и сотрудницей Татлина в оформлении спектаклей, а Даниил Семенович дружил с ним…
Чтобы Эраст Гарин, Хеся Локшина, Михаил Вольпин и Даниил Данин — двух последних я встречал в доме Гариных за обсуждением интересовавшей их обоих темы о сближении науки и искусства — вместе вспоминали Маяковского, которого знали и любили по отдельности…
А Каверин продолжил бы разговор с моим отцом о П. Н. Филонове, а потом все вместе с только что названными мною любимыми учениками Мейерхольда вспоминали бы о нем, а слушающая их Фаина Георгиевна Раневская подносила бы к глазам платок, потому что, по собственному ее признанию, она плакала всегда, когда вспоминала о страшной смерти Мастера.
И чтобы все успели прочесть прекрасную книгу Каверина «Собеседник» — книгу, подаренную нам Вениамином Александровичем среди многих его книг. И тогда, наверное, каждый повторил бы про себя слова, которыми встречали друг друга М. Зощенко, и М. Слонимский, и Л. Лунц, и Л. Добычин — товарищи и собратья Каверина по «Серапионовым братьям»: «Здравствуй, брат! Писать очень трудно!..»
Я уже говорил, что Данин изумительно читал стихи, и собрания у Ермолинских заканчивались чаще всего просьбой к нему прочитать что-нибудь из Пастернака.
В своем очерке о Владимире Татлине «Улетавль» Данин, рассказывая, как тот читал Хлебникова, пишет:
«Это было противоположно декламации. Декламация — красноречие. А истинное чтение — молчание. Звучащие слова все время нарушают его, но звучит-то за произносимыми словами оно — молчаливое понимание. И молчаливая любовь…»
Могу сказать, что чтение стихов Даниным было обеспечено пониманием и любовью и чтеца, и слушателей.
Б. Жутовский. Портрет Д. Данина.
Д. Данин и Б. Жутовский.
Дарственные надписи Д. Данина на книгах, подаренных автору и его семье.
8 февраля утром в моем телефоне раздался звонок.
— Андрей Юрьевич, вас беспокоят с телевидения. Не могли бы вы сказать несколько слов о Сергее Юрьевиче?..
Сердце мое оборвалось…
— Как? Вы не знали? Извините, что мы принесли вам такую весть…
Юрский боялся этой цифры — восемь: 8-го числа умерли его родители.
Через краткий промежуток времени — снова утренний звонок.
— Андрей Юрьевич? Не могли бы вы сказать несколько слов о Марлене Мартыновиче?..
Так в моем сознании сложился образ смерти образца 2019 года…
В период недолго длившегося подъема советского кинематографа конца пятидесятых — начала шестидесятых годов некоторые фильмы были отмечены присутствием в них если не фигуры актера Юрского, то его имени.
Так, в фильме режиссера Инны Туманян «Хочу быть великаном» вопрос о высшей форме поощрения решался просто: «Билет на Юрского».
В другом фильме однокурсника Инны Туманян и моего — Павла Арсенова — «Король-олень» Сергей Юрский сыграл одну из главных ролей так, будто всю жизнь состоял в труппе театра
Юрский был неотразим. Когда он в роли элегантного конферансье в смокинге и цилиндре появился на экранах телевизоров в популярной тогда передаче «Театральные встречи» с песенкой на мотив, привезенный из Варшавы:
и все собравшиеся по ту сторону экрана подхватывали эти куплеты в ритме, заданном ведущим, — можно было быть уверенным, что на другой день какая-то часть зрителей будет распевать эти куплеты…