Помню, как Сережа позвал нас в Дом актера, где должна была выступать с подготовленной ею чтецкой программой его дочь. Даша читала замечательно, но не могу сказать, что я не сводил с нее глаз, ибо я нет-нет да и поглядывал, и заглядывался, на сидевшего наискосок от меня счастливого родителя. Я не смог удержаться от того, чтобы сделать несколько снимков — по ним видно, какую горячую любовь излучают глаза Юрского. Казалось, весь «корпуса его изгиб», все его человеческое, отцовское и актерское существо пребывают на сцене вместе с дочерью…
Я благодарен Юрскому за то доверие, которое он оказывал мне, приглашая на свои премьеры. И даже не на премьеры, а на предпремьерные показы, после которых можно вносить в спектакль или фильм какие-то поправки. Из этого факта я могу сделать вывод, что я составлял для Юрского нечто вроде того, что сейчас называется фокус-группой. Иногда даже складывалось впечатление, что я составлял ее в единственном числе.
Из просмотров, которые я посетил, одним из наиболее памятных для меня был просмотр на «Мосфильме» фильма «Чернов/Chernov». Эта умная, зрелая режиссерская работа, к сожалению, не встретила адекватного отзыва критики, что можно отнести к неготовности оценивать работы хоть сколько-нибудь неординарные. Сюжет этого фильма — о жизни двух миров, отечественного и западного в их сопоставлении, надо думать, пришелся не ко двору нашей критике, либо ангажированной, либо профессионально беспомощной.
Юрский сыграл в картине роль дирижера, сыграл блестяще. И я был удивлен, когда узнал от него, что он хотел в этой роли снимать меня. Считаю — и мне, и фильму повезло, что этого не случилось…
Другим памятным событием для меня был дневной прогон поставленного Юрским спектакля «Правда — хорошо, а счастье лучше».
Дуэт, который представляли собой Ф. Г. Раневская и С. Ю. Юрский, оказался центром спектакля. И если Фаина Георгиевна, будучи сама на склоне лет, играла свою героиню, так сказать, согласно собственному паспорту, то Юрский в роли старика изумлял чудом перевоплощения. Другим украшением спектакля было участие в нем ансамбля Дмитрия Покровского. Юрского сблизила с Покровским общая работа на моей пушкинской трилогии. И он нашел точные и удивительно органичные места, чтобы дать артистам ансамбля возможность продемонстрировать свое уникальное искусство.
Но не только своими театральными и киноработами одаривал меня Сергей Юрьевич. О том, что он замечательный писатель, я узнавал по его книгам, которые он дарил мне и моей семье. Прочтя очередную его вещь, я тут же рекомендовал ее своим знакомым, ибо считал и продолжаю считать, что Юрский относится к числу выдающихся современных авторов. Буду рад и даже не сомневаюсь в том, что это мое мнение разделят потомки, притом не самые отдаленные. Юрский как автор выступил, кажется, во всех жанрах — и как прозаик, и как драматург, и как поэт. Он, как мало кто из коллег, владел сценическим словом. Но актер — мастак в сценической речи на театральных подмостках вовсе не всегда умеет выразить себя в речи письменной, даже элементарной, не говоря о художественной.
Мы знаем немало книг, написанных выдающимися артистами в жанре мемуаров. (Юрский, кстати, блестяще владел и этим жанром.) Но я спрашиваю себя: откуда в нем столь многообразные проявления выдающихся дарований, когда одно из них дополняет другое, а то, другое, уживается с третьим, и так далее, — как голоса в сложном полифоническом произведении?
И в попытке понять, охватить умом эту выдающуюся личность прихожу к выводу, который сам собой напрашивается в случае Юрского.
Во-первых, он не ленив и любопытен. (Помните, как точно подметил Александр Сергеевич черты нашего национального характера, сказав, что «мы ленивы и нелюбопытны»?) Жажда знаний, интерес ко всему, что происходит в жизни во всех ее областях, от искусства до политики, и потребность поделиться этими знаниями и впечатлениями сделала Сергея Юрского одной из самых активных и заметных фигур в нашей жизни. Он никогда не скрывал своих политических убеждений, чем выгодно отличался от нас, современников, разброс убеждений которых весьма широк — от молчаливого конформизма до мракобесия.
Многогранность интересов Юрского сделала его своим не только в театральной и кинематографической среде — его любили и к нему прислушивались самые талантливые писатели и поэты… Он дружил с самыми интересными художниками — я встречал его в мастерских Ильи Кабакова и Александра Бойма (с которым он сделал все свои спектакли), в концертах знаменитых музыкантов. (С. Ю. высоко ценил музыку Шнитке и одну из великих исполнительниц его, и не только его, музыки — виолончелистку Наталью Гутман…)