К моему стыду и позору, я, живя подолгу в Ленинграде, где проходил практику на знаменитой студии кинохроники, ни разу не видел Юрского на сцене БДТ.
Зато я видел и любил его в киноролях и особенно в телевизионном спектакле «Кюхля», где он гениально сыграл заглавную роль.
Знакомство мое с Сергеем Юрским совпало со временем его переезда с семьей из Ленинграда в Москву.
Я готовился к съемкам анимационного фильма о Пушкине по материалам его рисунков, рукописей и, конечно, стихов и прозы. Вставал вопрос: кто будет тем ведущим, кто справится с этой важнейшей и сложнейшей задачей — озвучит фильм. т. е. сыграет роль Пушкина, оставаясь за кадром. Юрский был первым кандидатом на эту роль. Вместе с Альфредом Шнитке, который должен был писать музыку к фильму (а получилось — что к трем!), мы отправились в музей Пушкина, где был объявлен концерт Юрского — он читал «Онегина». Не все нам понравилось в тогдашнем его выступлении, но было понятно главное: его возможности, его подвижность и многоплановость в передаче смысла, в интонациях, в том, как он владеет словом, казались универсальными, и это укрепило меня в желании работать с ним.
Сделав предложение, которое Юрский, к моей радости, охотно принял, я захотел познакомить будущего участника с тем, что я делал до этого, и пригласил Сергея Юрьевича на студию — посмотреть кое-что из моих работ.
Юрский посмотрел два или три фильма, после чего в паузе обратился ко мне с вопросом: «Можно ли продолжить просмотр примерно через час?»
Такая возможность была.
Через час Юрский вернулся, и не один. За ним следовала небольшая группа, как выяснилось — артистов БДТ, находившихся тогда на гастролях в Москве. Среди этой группы была и Наташа Тенякова. Я оказался в роли Бонифация, который показал фокус одной девочке, та убежала и вернулась со стайкой других ребят — ей хотелось, чтобы искусство льва Бонифация увидели и другие…
Тут же Юрский пригласил меня на спектакль, талантливо поставленный и сыгранный им в дуэте с Теняковой, — «Фантазии Фарятьева».
Так началось наше знакомство, обернувшееся многолетней дружбой не только на почве совместной работы. Другим обстоятельством, способствовавшим этому, оказалась неожиданно открывшаяся близость Сережи к нашему давнему и любимому старшему другу (он же — нареченный отец моей жены Маши и крестный отец нашего сына Ильи) — Сергею Александровичу Ермолинскому. Выяснилось, что Ермолинский был близок с отцом Юрского — Юрием Сергеевичем…
Я посещал всегда, когда это было возможно, концерты Юрского, в которых он выступал с чтецкими программами. Какие это были восхитительные вечера! Никто бы не смог так ослепительно прочитать красочную «Сорочинскую ярмарку», с таким невероятно серьезным юмором (я настаиваю на Этом сочетании!) — «Крокодила, или Пассаж в Пассаже» Достоевского, с таким драматизмом — рассказы Бабеля, героем которых был Фроим Грач, или с таким светлым лиризмом, с таким тонким, акварельным звучанием — «Легкое дыхание» Бунина.
Помимо общеизвестной классики, Юрский блестяще читал со сцены некоторые свои произведения, и надо сказать, что по своим художественным достоинствам они воспринимались вровень с классическими текстами.
Отдельная тема — бесценная просветительская работа, которую проделывал артист, знакомя публику с современными авторами, такими как Евгений Попов, или же с малоизвестными, а порой и вовсе не известными писателями Я, признаться, не знал раньше о существовании такого автора, как Жаботинский и, когда услышал, как Юрским читает прозу незнакомого мне писателя, подумал не мистификация ли это? Не скрывается ли за этой фамилией кто-то из первоклассных писателей, пожелавший почему-либо выступить под псевдонимом?
Такого уровня была эта проза! (Позже я узнал, почему вплоть до последнего времени у нас не публиковались сочинения этого классика еврейской литературы…)
Как Юрский читал стихи, будь то Пастернак — перед глазами возникают нарисованные голосом Юрского картины:
или полусонные стрелки, которым
(Юрский изображал циферблат и полусонные стрелки на нем…).
Или Мандельштам… Слушатели, большинство из которых были людьми «эпохи Москвошвея», узнавали в артисте себя, когда он, читая, показывал:
Об этом можно вспоминать и говорить бесконечно, но лучше было бы собрать все сохранившиеся аудио- и видеозаписи его чтецких программ, ибо их можно рассматривать как национальное достояние и как уникальный вклад в нашу культуру, — и выпустить их доступным изданием.