— Именно потому и нуждаюсь. Уж растолкуйте, пожалуйста. Только повразумительнее, как это делали в советские годы. Тогда некоторые рецидивисты признавались по суду особо опасными преступниками с соответствующими негативными последствиями в случае чего. И всё. За сам такой статус людей не сажали. А уж за положение в иерархии тем более, будь ты хоть трижды вором в законе, как вы выражаетесь. Получается, коммунисты грамотнее и гуманнее были.
— Не обращайте внимания, майор, — заметил полковник. — Продолжайте.
— Ваша кличка Голова?
— Нет уж, так не пойдёт, — опять возразил мужчина. — Это кто же, когда и на каком основании признал некие абсолютно неформальные отношения в среде заключённых преступными, а негласно установленную в ней внутреннюю иерархию уголовно наказуемой! Даже теоретически это ни в какие правовые ворота не лезет. Выходит, что уважаемого голубятника или орхидейщика тоже можно закрыть. Стоит только признать иерархию в их среде преступной, а их положение высшим. Хотя преступников среди них вы вряд ли найдёте. А вот в чиновничьей иерархии сколько угодно.
— Так вы будете отвечать на вопросы или нет? — спросил генерал.
— На первый вопрос обязательно отвечу, как надо, а то люди не поймут, — согласился мужчина. — Хотя вы и так давным-давно про меня всё знаете. Я ведь ещё с прошлого века прохожу у вас чуть ли не главным. Только про кличку не надо, майор. Клички собакам дают. Короче, давайте сначала. А ты, капитан, не дрожи и снимай красиво, как в Голливуде.
— Скажите, вы являетесь вором в законе?
— Да, я вор.
— В законе?
— Я всё сказал.
— Нет не всё, — вмешался человек в штатском. — К нам поступили сведения, что в Екатеринбурге…
— Я могу быть свободен, товарищ генерал? — слова фээсбэшника повисли в воздухе, будто он и не произносил их вовсе.
— Пока да. То, что надо, мы зафиксировали.
— Ну, слава богу, хоть я и атеист, — сказал мужчина и направился к выходу.
Лето в разгаре, субботнее утро. Выходим из подъезда погулять в лесочке. Таких лесочков на окраинах Москвы почти не осталось. Навстречу соседка с чумазой болонкой.
— Здравствуй, Маша! — приветствуем её, не собаку, конечно. А жена ещё и спрашивает. — Чего-то вы сегодня рано?
— А у меня часы остановились в полночь, — отвечает Маша.
— Часы у неё одни, что ли? — с удивлением произнесла жена, когда дверь в подъезд плотно захлопнулась.
— Действительно, — согласился я с законным недоумением жены. Хотя точно знал, сколько часов у соседки. И правильно воспринял её зашифрованное сообщение о том, что она очень ждёт меня сегодня в двадцать четыре ноль-ноль. Будто в одной разведшколе учились. Но я и о жене не забыл.
— Ты помнишь, что у нас сегодня день любви? — строго спросил я. — Раз в неделю вынь да положь.
— Помню, — ответила жена. — Куда от тебя денешься. Только ты мне частушки свои пошлые в этот день не читай по дороге, пожалуйста. Ненавижу поэзию низкого уровня.
— Постараюсь, — пообещал я и тут же гордо продекламировал:
— Пусть прёт, я не против, — согласилась жена. — Лишь бы не пошлая. Ну и бюст у Машки! Везёт же дурочкам. Пока молодая красиво, конечно. А в старости как выглядеть будет?
Комментировать вслух умственные способности соседки и размер её груди я не стал. Особенно умственные способности, которые меня никак не волновали. А по поводу размера не удержался и выдал всё-таки:
— Опять ты за своё! — недовольно воскликнула жена. — И собаку стричь надо, заросла совсем. Где нос, где хвост? И мыть надо, шерсть грязная.
Я покумекал слегка, поэтически о прозаическом, и ещё через полчаса опять отчеканил:
— А это о чём! — пуще прежнего рассердилась жена. — Ты же обещал.
— А зачем ты о шерсти заговорила, — упрекнул я её в оправдание. — И про то, что мыться надо. Вот мне и пришло на ум.
— А ещё что на твой пошлый ум пришло?
— Извини, конечно, но ты снова сама напросилась:
— Мужик называется, — ехидно заметила жена. — Зачем тогда жену в баню приглашать!
— А у тебя приличный ум, да? — уличил я супругу.
— С кем поведёшься, — обречённо вздохнула она и повернула обратно домой.
На другой день, и тоже рано утром, жена заходит на кухню, видит меня с ручкой, с листочком бумаги и спрашивает:
— Что пишешь?
— Настоящее лирическое стихотворение, почти как у Пушкина, и даже созвучно с ним! — похвалил я себя. — Пришлось записать, потому что больше четырёх строчек не запоминается. Это не пошлая частушка, а поэзия высочайшего уровня. Будешь слушать?
— Давай.
— Даю: