До перестройки ещё целых десять лет.
Конец рабочего дня. Собрание в Доме культуры крупной швейной фабрики в ближнем Подмосковье. На сцене за столом президиума несколько человек.
— А теперь, товарищи, позвольте перейти к радостному событию, — торжественно объявляет парторг, ведущий собрание, пожилой мужчина пенсионного возраста с пышной седой шевелюрой. — За создание сквозных комсомольских бригад и достижения в социалистическом соревновании комсомольская организация нашей фабрики награждается вымпелом Центрального комитета ВЛКСМ.
Раздаются громкие аплодисменты.
На сцену из первых рядов зала выходит секретарь фабричной комсомольской организации Александр Панкратов, молодой человек лет двадцати пяти крепкого телосложения. Но не по ступенькам с краю сцены выходит, а просто легко запрыгивает на неё, что вызывает дополнительные аплодисменты. Из-за стола президиума в это время встаёт очень респектабельного вида специально прибывший из вышестоящего органа по такому случаю комсомольский работник, вручает вымпел Панкратову и тихо заговорщицким тоном говорит ему:
— Жду тебя в обкоме. Нам такие нужны.
Квартира Вениамина Маевского, искренне считающего себя другом Панкратова, несмотря на разницу в происхождении. На диване сидит хозяин квартиры, а перед ним с угрюмым и озабоченным видом расхаживает Панкратов.
— Вот сегодня мне красивый вымпел ЦК вручили, — взволнованно говорит он. — А я не рад, Веня. Всё не то и не так. Все эти знамёна и грамоты совершенно оторваны от истинных проблем молодёжи. Вместо дела одни бумаги и показуха. Всё-таки дураки у власти пострашнее стихийного бедствия будут, от него хоть укрыться можно. А от них никуда не денешься. Я вот даже стишок такой по этому поводу сочинил, послушай. — И Панкратов читает:
Прочитав это, Панкратов тут же добавляет, — А можно и так ещё в конце:
— Мой отец тоже как бы давно у власти и тоже не низко поставлен, — выслушав Панкратова, замечает Маевский. — Но ты ведь не считаешь его дураком спесивым.
— То-то и оно, что нет, — соглашается Панкратов. — И многие другие партийные чиновники очень даже не дураки и сами по себе в отдельности вполне приличные люди. А все вместе бюрократы и демагоги. И я, бывший рабочий, с ними. Вот в чём феномен! — всё более возбуждаясь, продолжает Панкратов. — Девки пашут в три смены, а я, здоровый мужик, какой-то ахинеей и словоблудием занимаюсь. Умом понимаю, что так заведено, такая идеология, такая политика, короче, так надо, в том числе для себя, для карьеры, а душа протестует. Последнее время сам себя постоянно спрашиваю, в кого же ты превращаешься, Панкрат? Ещё пару лет такой деятельности и всё, тебя нет, ты очередной советский бюрократ, чинуша безликая. А я не хочу этого, Веня! Я настоящим живым делом хочу заниматься, чтобы общество наше вперёд и вверх продвигалось. Я пользу хочу народу приносить, служить ему верой и правдой. Другие не могут, а я могу, потому что ум и силу имею. Но на Москву в этом смысле надежды нет, она сгнила окончательно, я же всё вижу. Для перемен к лучшему в Москве нет почвы, опереться не на кого. На Урал ехать надо, там больше всего представителей пролетариата, то есть в самый узел и средоточие всех проблем. Там ещё остались нормальные люди, которых можно поднять на борьбу против существующего режима, за свободу и торжество разума. Так жить, как живёт сейчас наш народ, нельзя, Веня!
— Опять ты о свободе, Саша, а что она для тебя? — спрашивает Маевский. — Ты ведь мне так ни разу и не объяснил это, хотя часто ссылаешься на её отсутствие.