Но дедушка закрыл уже за собой дверь, и Сашенькин вопрос так и остался без ответа.
Суббота. Сижу, думаю. Стук в дверь. Открываю.
— Давай! — предложил Вадим, показывая бутылку коньяка. — Выходной же.
— Это у вас выходной. А у нас, писателей, самый что ни есть рабочий день.
— Да какой ты писатель! — махнул бутылкой сосед, чуть меня не задел, и на кухню без спроса прошёл. — Баснописец несчастный. Куда ты рюмки прячешь? И закуску доставай.
— Ну, ты нахал! Я же тебе объяснял, что у Крылова 236 басен, а у меня 118, ровно половина. Мне пахать и пахать ещё.
— Да кому нужны твои басни! — скорчив брезгливую рожу, сказал Вадим. — Вон артист один сбежал из России, так его басни читают. А ты сидишь тут, в центре Москвы, и о тебе никто ни сном ни духом не подозревает.
— Господи, ну сколько раз тебе повторять, что это не басни! Артист этот и себя и жанр позорит. Сам по себе злобный стишок не может быть басней. Басня, она, как такса.
— Какая ещё такса? — удивился Вадим и налил.
— Собака, которая со времён древнего Египта не изменилась. Те же уши и тот же хвост. Других собак скрещивали, преображали, а такса сохранилась в первозданном виде. Вот так и с басней, которую можно сотворить только, как басню. А этому учиться надо и особый дар иметь.
— Да брось ты, поехали! Дай мне сюжет, и я завтра принесу тебе готовую басню, — заявил вдруг Вадим, опрокинув первую рюмку.
— Ладно, запоминай. Допустим, пьяный кабан завалился на муравейник. Насекомые в панике. И тут один храбрый муравьишка кричит, что залезет сейчас на дерево и спрыгнет на кабана. Смотрите, хвастается заранее, как я ему хребет перешибу. Понял?
— Понял, — ответил Вадим и снова налил. — А мораль?
— Сам думай. Всё просто же.
— А как назовём мой шедевр?
— А как заблагорассудится. Главное, не бойся, пиши смело. Любые твои иносказания я пойму правильно.
— Что значит, правильно?
— Ну, вот есть у меня такая басня, например. В ней судят льва за то, что он убил шакала, который, мечтая прославиться, напал на него.
— И что?
— А то, что получаю я на эту басню гневный отзыв от одного молодого человека. Какой, дескать, нормальный шакал на льва нападать будет. Дебил он, что ли!
— И что?
— А то, что басню нельзя воспринимать буквально. У того же Крылова журавль сам свой нос к волку в пасть суёт. И про ворону он пишет, что она сыр во рту держала. А никакого рта у вороны нет. Понял?
— Понял.
— Или вот ещё пример. Написал я недавно басню про медведя, который порядок наводит. Заключение там такое. Когда порядка нет в своём краю, а ты решил вдруг навести его везде, то это значит, что нигде.
— И что?
— А то, что один, тоже молодой читатель, высказал мнение, что за такую басню меня точно посадят.
— Не пудри мне мозги! — отрезал Вадим и опять налил. — А то и меня вместе с тобой посадят.
Допивал он бутылку уже без моего участия. Я после двух рюмок отказался. Потому, что сто девятнадцатая басня давно томилась в компьютере, ожидая своего конца.
Воскресенье. Сижу, думаю. Стук в дверь. Открываю.
— Давай! — предложил Вадим, показывая бутылку коньяка. — Выходной же.
— Ты басню сочинил?
— Про таксу, что ли?
— Нет.
— Про кабана?
— Нет.
— Про льва?
— Нет.
— Про шакала?
— Нет.
— Про ворону?
— Нет.
— Про медведя?
— Нет.
— Про тебя?
— Нет.
— А что, оригинально, басня про баснописца!
— Да при чём здесь я! Ты же про муравья обещал написать.
— А зачем? — удивился Вадим. — Ну какой нормальный муравей на кабана прыгать будет. Дебил он, что ли!
— Всё ясно. И у тебя, значит, с иносказаниями проблема. Но ты над моралью-то хоть подумал?
— Какая ещё мораль! — воскликнул Вадим. — Все морали давно… профукали, выражаясь без рифмы. Нам, айтишникам, она ни к чему.
— Да какой ты айтишник! Программист несчастный. Откуда вы только берётесь такие?
— Какие?
— Без художественного мышления.
— Из будущего мы, — улыбнулся Вадим. — А ты из прошлого.
Приехал Толстой умирать на станцию Астапово. Присел на скамейку и стал о жизни своей великой думать. Смотрит, по перрону Анна Каренина слоняется, на рельсы как-то странно поглядывает.
— Ты чего это удумала, паршивка? — строго спросил её Толстой.
— Да вот, — ответила она дрожащим голосом. — Порешить с собой хочу.
— Из-за Вронского, что ли?
— Из-за него, — со слезами на глазах подтвердила Анна.
— Подумаешь, хлыщ какой! — сердито проворчал Толстой. — Да я его просто вычеркну из романа, и дело с концом.
— Действительно, — обрадовалась Анна. — Вычеркните вы этого кобеля, пожалуйста, Лев Николаевич. И этого ещё, прыща старого.
— Каренина, что ли?
— Его самого, тоже козёл тот ещё. Сколько раз говорила ему, купи виагру. А он, разрешение у государя надо получить. Вот и получил рога на рога.
— Нет, — отказался Толстой. — Тогда название всего романа менять придётся, фамилия-то у тебя от мужа. Хотя ты права, конечно, оба они хороши. Хлыщ да прыщ, ну какие это герои.
— Главное, читать про них противно, — взмолилась Анна. — Нафиг они вообще нужны, чтобы из-за них под поезд бросаться.