— Ещё как нужна, Алёнушка Ивановна! — взмолился Раскольников. — Главное, помочь некому. Мать у меня давно пенсионерка и сама чуть милостыни не просит. Сестра, кандидат наук, в гувернантках таскается. А я на Сонечке жениться хочу. Ну не ехать же мне на Дальний Восток, где обещают бесплатно гектар земли дать.
— В ипотеку пойдёшь? — сверкнув хитрыми глазёнками, спросила жадная процентщица. — Нехристи в банке тебе ничего не дадут, ты безработный, а я дам. Без справки о доходах и поручительства.
— А просто в рассрочку без процентов и закладной нельзя? — поинтересовался Раскольников. — Вроде как по знакомству. Тогда бы вы мне действительно помогли. А так грабёж и вымогательство получается.
— Нельзя, — прошипела Алёна Ивановна. — Я же частница и без процентов помру. Пусть государство тебе помогает, это его забота. А я никого любить не обязана и сама зарабатывать не хочу. Для меня вы все, голодранцы, источник наживы. И притворяться добренькой я не собираюсь.
— Ладно, — обречённо вздохнул автор безумной идеи очищения общества от ненужных людей. — Уж лучше в ипотеку, чем на каторгу.
— Да, выбор у всякой твари маленький, и прав почти никаких, — откинув назад жиденькую косичку, глубокомысленно заключила молодая ещё по нынешним временам старуха. — Двадцать пять процентов по году на сорок пять лет, как раз до моего столетия. Устроит?
— Устроит, — согласился Раскольников, почувствовав лёгкую дрожь от предлагаемых условий. — Деваться мне так и так некуда.
— Тогда пиши расписку, — и Алёна Ивановна полезла в верхний ящик комода за бумагой. — А топорик с отпечатками твоих пальчиков я в Лондон на аукцион свезу.
Под Новый год всё бывает. Вот я и встретил вчера в аэропорту Шарля де Голля настоящего потомка наших царей. То ли Павла, то ли Александра, то ли Николая, я в них не разбираюсь, и спрашиваю:
— Вы в Москву?
— Ага, домой! — отвечает. — И далее как-то сразу не в тему предстоящего путешествия. — Ты, главное, на иностранке не женись.
— А почему? — удивляюсь.
— А они наших сказок не знают, — говорит потомок, снимает корону и подаёт её мне. — Подержи пока.
— Пока это сколько? — интересуюсь. — А то посадку уже объявили.
— Сейчас вот переоденусь и вместе на родину полетим. У меня там встреча с монархистами, будь они неладны. Надоели, хуже горькой редьки. Но без их согласия я развестись не могу.
Переоделся государь во всё народное быстро, джинсы натянул, куртку утеплённую, кепку меховую, и мы направились к самолёту. Одежды самодержавные, кроме рукавиц августейших, он туго запихал в большую клетчатую сумку. А корону забрал у меня. Сказал, что надо обязательно предъявить её монархистам в подтверждение того, что он не Гришка Отрепьев.
Потом, в полёте уже, я и спрашиваю у него снова, почему на иностранке-то жениться нельзя?
— Ну, сам посуди, — объясняет. — Я её лягушкой обзываю, а она ни бум-бум. Вообще ничего не понимает. Я ж по приказу батюшки стрелу запульнул, когда он ещё жив был, прямо от Кремля до Нотр-Дама. А на правом берегу Сены болота же были. Вот стрелу мою и заграбастала одна сохранившаяся там лягушка. Пришлось жениться. И сколько я не целовал её потом, ни в какую царевну она не превратилась. И съесть я её не могу, не французишка же я малохольный, прости господи!
Слушается дело по обвинению некоего гражданина в публичном оскорблении представителей власти. Судья, молодая пышнотелая женщина, похожая на гостеприимную супругу богатого русского помещика, спрашивает у обвиняемого:
— Вы знали об ответственности, предусмотренной уголовным кодексом за такое преступление?
— Догадывался, — отвечает ни на кого из великих писателей не похожий гражданин, седой как лунь, колени согнуты, на трость опирается.
— С учётом того, — продолжает судья, — что в зале присутствует невесть откуда взявшаяся многочисленная публика, прошу вас, прочитайте вслух частушку, которая, по мнению указанного в деле государственного органа, оскорбляет двух известных на всю страну метеорологов. Только фамилии их не называйте, а обозначьте просто буквами.
— Пожалуйста, — говорит обвиняемый и декларирует:
— А теперь объясните, — требует судья, терпеливо выждав, когда публика наконец отхихикается. — Как вам, пожилому образованному человеку, пришло это в голову?