Не веря своим ушам, Илья взглянул на него. Кузьма по-прежнему смотрел в пол. На его лице застыло незнакомое жёсткое выражение.
Митро поднялся. Глядя в залитое дождём окно, спросил:
– Ты в своём уме или как? Иди проспись, дурак пьяный, у тебя с башкой неладно. Завтра поговорим.
– Я ничего не пил.
Митро искоса взглянул на него.
– Куда собрался? - Кузьма не отвечал, Митро повысил голос: - Куда ты поедешь, я спрашиваю?
– В Питер.
Раздался треск - это Илья в сердцах швырнул на стол колоду карт. Но прежде чем он успел открыть рот, раскричался Митро:
– Да ты ошалел, что ли? Валенок безголовый! Кому ты там нужен, в Питере? Что ты делать там будешь? Не дури, Кузьма! Иди спать!
– Дмитрий Трофимыч, я… - не поднимая глаз, начал Кузьма.
– Да надоел ты мне со своим "Трофимычем"!.. - заорал Митро. -Говори!
Слушаю я тебя!
– Пойми, Митро, здесь мне тоже делать нечего, - медленно заговорил Кузьма. - Я ведь тебе тут ни к чему. И хору тоже. Я вам и ране больше мешался, чем нужен был, а теперь ты вовсе с меня толку не получишь. - Кузьма умолк, перевёл дыхание, мучительно поморщился. - Знаешь ведь… Знаешь, что без неё, без Данки, нет меня.
– Думаешь, что ты ей там больше сгодишься? - Митро старался говорить спокойно, но Илья видел по его лицу: едва держится.
– Не думаю. Но, видит бог, я без неё тут жить не буду. Плюнь,
– Да опомнись, дорогой мой, мужик ты или нет?! - снова взвился Митро. – Да не стоит она этого, подстилка топтаная, не стоит, пойми ж ты, дурень!
Не век же тебе сохнуть по ней, надо ведь и гордость поиметь, ты же цыган!
Кузьма молчал. До Ильи доносилось его хриплое дыхание. Когда Митро выдохся и, сплюнув, замолчал, Кузьма глухо спросил:
– Какая гордость, Арапо? Ты о чём? На меня-то посмотри… Думаешь, пить брошу? Думаешь, Данку из башки выкину? Да что там тогда останется, в башке-то? Мне эта жизнь уже в печёнках сидит, осточертела хуже чесотки…
Дай мне хоть подохнуть там… рядом с ней. По-другому никак не будет, понимаешь? Не может быть, понимаешь?!. Я…
Голос Кузьмы вдруг сорвался. С минуту Митро молча, в упор смотрел на него. Затем подошёл, тронул за плечо. Кузьма судорожно вздохнул, сел на лавку, уронил голову на стол, прямо в ворох рассыпанных Ильёй карт. Митро, глядя в стену, похлопал Кузьму по спине. Вполголоса сказал:
– Да что я тебя - привяжу? Делай, как знаешь,
Уходил Кузьма на рассвете. Провожали его только Илья и Митро: будить остальных Кузьма не велел. Утро было ясное, прохладное. Над Живодёркой занимался розовый свет, в бледном небе отчётливо обрисовывались кресты церквушки. Тающий серп месяца падал за Садовую, через улицу тянулись едва заметные тени заборов, деревьев. Где-то на Малой Грузинской слышался одинокий голос ранней молочницы: "Малако, малако, утрешнее малако-о-о-о!"
– Арапо, ты Яков Васильичу скажи…
– Без тебя, сукин сын, знаю, что ему сказать. У тебя деньги есть?
– А как же…
– Уж не врал бы на прощанье-то. Держи вот это, на первое время хватит.
Держи, не зли меня!
– Верну.
– Эх, Кузьма… - Митро обнял его за плечи. - Ладно,
– Спасибо, Арапо. Век не забуду, сколько ты со мной промучился. Прости уж, не со зла…
– Не за что.
Кузьма повернулся к Илье. Протянул руку.
– Будь здоров, Смоляко. Не поминай лихом. Может, свидимся ещё.
– Даст бог. - Илья взглянул в его глаза, и по сердцу полоснуло холодом.
С минуту он колебался; затем торопливо заговорил:
– Послушай, Кузьма, вот ещё что… Я бывал у Данки-то в Крестовоздвиженском. Она мне родня всё-таки… Она про тебя всё время добром вспоминала. И это она прикидывалась, что тебя на улице не узнает… Вот.
Кузьма усмехнулся. Повторил:
– Будь здоров, Смоляко. - Повернулся и не оглядываясь пошёл вниз по Живодёрке.
Когда Кузьма скрылся за углом, Митро присел на ступеньки крыльца.
Сорвал ветку сирени, протёр влажными от ночного дождя листьями лицо.
Тихо спросил:
– Зачем ты ему сказал-то это?
– Так… - Илья сел рядом. - Подумал: Данка одна сейчас, ждать ей нечего.
Кто знает…
– Может, и так. - Митро посмотрел на пустую улицу. - А она правда его вспоминала?
Илья не ответил. Митро тоже промолчал. А небо всё больше светлело, и над розовеющими куполами церкви поднималось солнце.
В середине августа резко похолодало. Над Москвой зависло свинцовое небо, в переулках свистел ветер, то и дело начинал накрапывать мелкий колючий дождик. Купеческие сады в Замоскворечье загорелись шиповником и гроздьями поспевшей калины, клёны и липы на Тверской пестрели жёлтыми листьями, но птицы в их густых кронах уже начинали смолкать. На прохожих появились осенние пальто и тёплые салопы. Солнце, холодное и неприветливое, словно нехотя проглядывало временами в разрывах туч, роняло на мокрые мостовые несколько лучей и пряталось вновь.
