Захваченному врасплох Илье оставалось только кивнуть.
– Ирод! - с чувством сказал Митро и снова повернулся к старику. - Так что же, отец, куда барыня уехала?
– Так что в Санкт-Петербурх укатили. В большой печали уезжали и все плакали, как по мёртвому. У меня, старого, и то сердце надрывалось, на них глядючи.
– Отец, - нерешительно вмешался Илья, - скажи, а где горничная, которая у Данки… у барыни в комнатах служила? Такая молоденькая, с косами. Машей звать. Здесь она или тоже…
– Здесь покамест. Внучка это моя. - Старик насупил брови, заложил руки в обширные карманы фартука и ещё раз с большим подозрением осмотрел цыган. Илья явно не внушал ему доверия, и, помедлив, дед повернулся к Митро. - Так и быть, кликну её. Только говорить при мне будете. И недолго.
– Это уж как велишь.
Старик повернулся к дому, зычно закричал:
– Марья! Машка! Стрекоза! Подь сюда незамедлительно!
Вскоре из дома выбежала знакомая Илье горничная в сером платье.
Она удивлённо посмотрела на цыган, узнала Илью:
– Ой, здравствуйте вам… Чего, дедушка, кричите? Вам вредно…
– Слушай, красавица, это ты при госпоже служила? - обратился к ней Митро. - Скажи, отчего она уехала?
Маша вопросительно взглянула на деда.
– Говори, что слыхала, - важно разрешил тот. - Это барынина родня, будь она неладна на четыре корки.
– А что я слыхала? - растерянно сказала горничная. - Тут без слыха всё понятственно… Должно быть, потому съехали, что барин переметнувшись.
– Чего?
– Переметнувшись, говорю. Другую себе нашли Казимир Збигневич, с купеческой вдовой Заворотниковой закрутивши. Барыня долго не знали, а уж как узнали… Смерть, как они ругались!
– Ты слышала?
– Что я, весь переулок из окон повысовывался - уж очень Дарья Степановна голосили. Да бранились-то как! Я и словов таких ни от кого не слыхала. Уж как только она его не называла, чего только ему не желала! А потом ещё не стерпела и ручку к нему приложила. Барин весь зелёный выскочили, приказали подавать, а из окна в него - и ваза летит, и статуй Амуров, и кружки, на Рождество даренные, и даже пуфик! И вот ведь досада какая, пуфиком-то барыня попала, мебель ценный - на части, а барину - ничего! Чугун, он чугун и есть…
Илья усмехнулся, несмотря на серьёзность момента: представил, как Данка визжит по-таборному и мечет в окно всё, что подвернулось под руку.
Была цыганкой, цыганкой и осталась…
– Уж как потом барыня убивались, в сильнейшем расстройстве на полу ревели… Всё говорили: "нищей, аспид, оставил" и "вся жисть пропала". И то сказать: дом заложен, денег нетути, долги выплатить нечем, и заколку изумрудную барин с собой прихватили… А третьего дня собрались Дарья Степановна и вместе с детками укатили. Мне перед отъездом два платья своих и брошку с глазурью подарили, наказали молиться за них…
Маша всхлипнула. Илья взглянул в её круглое, курносое, непритворно опечаленное лицо и понял, что больше она ничего не знает. Митро полез в карман, вытащил рубль.
– Держи.
– Не надоть. - Маша отвела его руку, вздохнула. - Уж больно любила я барыню-то. Добрая были. Вот и платья мне подарили… Добрая, хоть и цыганка.
Пошто ж вы-то её бросили, нехристи?
Обратно возвращались под реденьким дождём, озабоченно поглядывали на темнеющее небо, ёжились от ветра. Илья на ходу оправдывался:
– Ты пойми, я ведь не хотел так… Ну да, был у ней… Так ведь один раз только!
– Мне не мог сказать?
– Да вроде к слову не было… Столкнулись-то случайно, здесь, на Воздвиженке. Она меня прямо силком к себе потащила. Чего было не сходить, родня всё-таки… Что будет-то теперь, Арапо, а?
– Не знаю. Не знаю! Поглядим. Эх, и как это я Кузьму-то одного выпустил! – с досадой вырвалось у Митро. - Ему ж теперь сам чёрт не брат, хорошо, если только напьётся… Ещё и Варьки нет! Где твоя сестрица шляется, скажи мне?
– Сам не знаю, - честно ответил Илья, не видевший Варьки с весны. - Таборные дела, кочует… Может, обойдётся как-нибудь?
– Дай бог…
Кузьма вернулся ночью. Весь Большой дом давно спал, на тёмной улице лил дождь. В кухне горела свеча, свет падал на двор, и Илья, сидящий на подоконнике, первым увидел медленно поднимающуюся по крыльцу фигуру.
Он тут же спрыгнул с окна.
– Идёт! Арапо, спишь, что ли?
– Не сплю. - задремавший было Митро неловко вскочил с полатей. - Пьяный?
– Не видно…
– Живо садись!
Они кинулись за стол, на котором были рассыпаны карты, монеты, ассигнации. Илья схватил веер карт, сделал озабоченное лицо - и вовремя, потому что в сенях уже сбрасывали сапоги. Через минуту Кузьма босиком вошёл в кухню. Жёлтый свет упал на его лицо, он сощурился. Поглядел на Митро, на Илью. Усмехнувшись, сказал:
– Что это ты,
Илья, смутившись, заметил, что держит карты картинками наружу. Было очевидно, что Кузьма трезв, как стёклышко. Через стол Илья поймал обеспокоенный взгляд Митро. Кузьма, стоя у порога, молча разглядывал их.
Затем для чего-то передвинул медную пряжку на поясе, опустил глаза.
Негромко сказал:
– Дмитрий Трофимыч…
– Ну, чего ты? - откладывая карты, встревоженно отозвался Митро.
– Дмитрий Трофимыч…
– Ну?
– Ухожу я.
