На следующий вечер Дашка свалилась с лихорадкой. Весь день она проходила бледная, не разжимала губ, зябко куталась в огромную, как попона, шаль, на участливые вопросы цыган отвечала лишь движением головы, а вечером, сидя вместе со всеми в нижней комнате, неожиданно и без единого слова лишилась сознания. Цыгане, не так часто наблюдающие обмороки у своих девчонок, всполошились. Женщины забегали между кухней и залой с горячей водой, полотенцами и травяными отварами. Яшка, никого не спросясь, понёсся в Живодёрский переулок за ведуньей бабкой Ульяной, и та, едва взглянув на Дашку, сразу сказала: "Лихоманка,
Перепуганная Настя приняла меры. Дашку поместили в одну из маленьких комнатушек наверху, выдворив из неё трёх сестёр Дмитриевых, которые, впрочем, не возражали: Дашку любили все. Во избежание заразы к больной допускались только мать и бабка-ведунья, про которую Митро уверенно заявил: "Зараза к заразе не пристанет". Яшка долго не желал мириться с таким положением вещей, рвался к Дашке, на весь дом скандалил с Настей, требуя, чтобы его впустили к законной невесте, и обещая в противном случае "вынести к чертям собачьим дверь". Неизвестно, что помогло больше, упрямство Насти или появление на сцене Митро с чересседельником, но в конце концов Яшке пришлось отступиться. Он удовлетворился тем, что занял прочный пост на полу у Дашкиной двери и не покидал его до самого утра. Лишь на следующий день ненадолго спустился вниз – осунувшийся, бледный и злой. Не глядя на притихших цыган, он подошёл к ведру, черпнул из него ковшом и жадно принялся тянуть воду, роняя на пол капли. Цыгане переглянулись.
– Ну, что,
– Плохо, - невнятно отозвался Яшка из-за ковша. - Бред у неё пошёл.
Сначала ничего было, тихо, стонала только, а потом как закричит! Сперва отца звала, потом эту дуру почему-то, - короткий кивок в сторону Маргитки, - а потом меня тётя Настя от двери прогнала, ничего больше не слышал.
А бабка Ульяна оттуда вышла и говорит… - Яшка умолк, снова приник к ковшу.
– Что говорит, холера тебя возьми?! - взорвался Илья.
– Говорит… что, может быть… что, может, за попом слать придётся.
Отчаянно, хрипло вскрикнула Маргитка, роняя голову на стол. Илья закрыл глаза. Цыгане тихо, испуганно зашептались. Яшка с сердцем швырнул в угол ковш и быстро вышел.
Спустя час в залу спустилась Настя. Её лицо было бледным, застывшим, и никто из цыган не решился задать ей вопрос. Лишь Яков Васильев вполголоса окликнул её:
– Ну, как, дочка?
Илья коротко взглянул исподлобья, опустил голову, уставился на свои сапоги. Настя давно ушла, а он всё не мог поднять взгляда, чувствуя, как горит всё лицо, уже зная: всё… Вот тебе и не скажет никому. Вот тебе и промолчит.
В горячке всё сказала, маленькая… Потому Настька и Яшку от двери гоняет.
Что теперь будет?
Пошли один за другим тоскливые, одинаковые дни. Хуже Дашке не становилось, но и лучше тоже, ожидать можно было самого страшного, и в любую минуту. По-прежнему Настя не выходила из комнаты дочери, а Яшку нельзя было оттащить от двери. Даже ночевать он пристроился рядом, принеся из кухни подушку и рваное одеяло. Илья, перебравшийся за печь на кухне, туда, где раньше жил Кузьма, давно уже перестал различать дни и ночи. В ресторан с хором он бросил ездить, и никто не осмеливался просить его об этом: теперь за всю семью Смоляковых отдувался Гришка со своей скрипкой. Ночью Илья часами сидел в темноте, прижавшись лбом к оконному стеклу, по которому сбегали капли дождя, слушал шелест этих капель в саду, дремал, не отходя от окна, просыпался от сквозняка, вставал, делал, чтобы согреться, несколько шагов по тёмной кухне. Иногда останавливался перед иконой в углу. Спас, едва освещённый красной лампадкой, смотрел недовольно: наверное, помнил, как Илья называл его сукиным сыном. Илья заискивающе крестился, вспоминал единственные знакомые ему слова молитвы: "Отче наш, иже еси на небеси…" Смутно догадываясь, что богу этого будет маловато, говорил дальше от себя, как умел.
"Прости, господи, прости цыгана безголового, не хотел обижать… но совести всё-таки нету у тебя. За что Дашку-то? Девочка в чём виновата, господи? Зачем же так-то, у неё же свадьба через неделю должна быть, она и так мало хорошего в жизни видела, слепая она, зачем же вот это, господи, зараза ты этакий? Оставь девочку в покое, оставь, господи, - просил Илья, с ненавистью глядя в мрачное лицо Спаса, отчаянно жалея в душе о том, что не достать этого боженьку с неба, не тряхнуть, не спросить глаза в глаза: - Совсем ты рехнулся, что ли, старый чёрт? Не видишь, кто тут виноват, чьи это счета, кто по ним платить должен? Что хочешь, господи… Что хочешь, бери, но не трогай Дашку…" От бессилия Илья срывался на прямые угрозы и, приблизив лицо прямо к освещённому лампадкой лику, сквозь зубы обещал: ну, погоди, господи…
