– Я ведь видела, что ты к кому-то ходишь. Конечно, это твои дела, я тут лезть не стану… А как же Настя? - Варька вдруг заплакала. -
– Зачем? Что бы ты сделала?
Варька, не ответив, всхлипнула. Илья смотрел в землю, вертел в пальцах сырую щепку.
– Почему ты к ней не пойдёшь? Сходи, повинись, может, ещё получится…
– Не пойду, - сквозь зубы сказал он. И вздрогнул от неожиданности, когда сестра погладила его по волосам.
– Одни слёзы нам с тобой от этой Москвы.
– Уедем, Варька, - попросил он, утыкаясь в её плечо. - Сил нет. Чего дожидаться? Наши наверняка уже снялись. Разыщем их. Будем жить, как жили.
– Уедем. - Варька обняла его, снова погладила. - Прямо завтра узел свяжу.
Только ты не мучайся и не думай ни о чём. Я всегда с тобой буду, а на других - плевать.
В темноте Илья поднялся, нашёл мокрую, холодную руку сестры, помог ей встать. Медленно, отводя нависшие ветви яблонь, пошёл с ней к светящемуся окнами дому.
На углу Полянки и Старомонетного мигал фонарь. Серый конус света прыгал по мостовой. Погода портилась, по переулкам гулял ветер, небо было в тучах, между которыми иногда проглядывало мутное пятно луны. Где-то за церковью выла, лязгая цепью, собака. В конце улицы, у набережной, ругались извозчики. В переулке не было ни души. Илья, стоя под фонарём, смотрел на чёрный, без единого огня дом Баташева, ждал, когда откроется створка ворот, думал - не слишком ли пьян? Он не собирался напиваться, но то ли вино в кабаке оказалось чересчур крепким, то ли надо было больше брать закуски: в голове отчаянно шумело.
Утром они с сестрой готовились к отъезду. Варька украдкой увязывала вещи, складывала посуду, стараясь, чтобы эти сборы не заметила Макарьевна.
Илья же сходил на Конную, на Таганку, раздал долги, договорился с братьями Деруновыми о том, чтобы забрать своих лошадей, стоящих на конюшне в Рогожской слободе. К счастью, никто из Живодёрских не увязался за ним. Сам он не стал заходить в Большой дом. Делать там было больше нечего, да и Митро мог заподозрить неладное.
Договорились уйти ночью, перед рассветом. Варька не плакала, но Илья не мог смотреть на её бледное, расстроенное лицо. Ему самому было не лучше, и после полудня он, не выдержав, ушёл из дома. Без цели бредя по Большой Садовой, он старался думать о таборе, о цыганах, о том, что начинается лето, что они поедут на Кубань менять коней… Но на душе по-прежнему скребли кошки.
Свернув на Тверскую, Илья вдруг вспомнил о Лизе. Вот и с ней вышло чёрт знает как. Не сегодня завтра объявится муж, и опять ей мучиться с его завихреньями, и так до смерти, да ещё кто кого переживёт: у Баташева здоровье лошадиное. Только зиму и весну прожила баба счастливо. И ведь любила же его, Илью, дурака таборного… Ждала, мучилась, посылала Катьку, ревела ночами в подушку. В табор собиралась вслед за ним, а он бы даже Настю, цыганку, не посмел просить о таком. А вот Лизка пошла бы за ним куда угодно.
Пусть и не знала, на что идёт, не выдержала бы бродячей жизни, надорвалась бы, помогая лошадям выбираться из непролазной грязи, свалилась бы с лихорадкой после первого же дня с картами на базаре, замёрзла бы ночью на холодной земле у погасших углей.
Ей бы мужа хорошего да детей. А вместо этого полюбила таборного цыгана, у которого в голове только лошади да Настька… Катьку Илья нашёл в лавке на Полянке. Выслушав Илью, она обрадовалась, заверила, что Лизавета Матвеевна "на седьмые небеса от радости вознесётся", и пообещала к ночи отпереть ворота. У Ильи немного отлегло от сердца. Он даже догадался забежать на Сухаревку и прикупить в лавке Симона-армянина золотое колечко с зелёным камешком. А то, в самом деле, что ж это - почти полгода лазит к бабе под одеяло и даже платочка ей не подарил. Не по-цыгански как-то. А теперь сам бог велел: не увидятся больше.
Илья не собирался говорить Лизе о своём отъезде из Москвы. Рассчитывал лишь быть с ней поласковее, чтобы та, вспоминая после о нём, не держала зла.
А он, перед тем как выйти за ворота, скажет обо всем Катьке. Пусть передаст сво-ей барыне. Бабе с бабой всегда легче договориться, да и ему спокойнее будет.
Варьке он не сказал, куда идёт: лишь, пряча глаза, предупредил, что вернётся ночью. Сестра только махнула рукой. До темноты Илья сидел в трактире на Ордынке, тянул вино, старался не очень пьянеть, но всё же не уследил за собой и сейчас, стоя под фонарём, чувствовал, что его отчаянно ведёт в сон. Не хватало только опозориться перед Лизкой напоследок. И где эта Катька проклятущая?
Катька оказалась легка на помине. Смазные ворота чуть слышно скрипнули, появилась рука.
– Сюда.
Илья скользнул в образовавшуюся щель. Прикрывая за собой створку ворот, он краем глаза успел заметить какое-то движение в конце тёмной улицы. Но Катька потянула его за рукав, и он тут же забыл об этом.
