— И не прислал за это время ни единой весточки?!
— Может, не мог…
Громкий, надрывный звук боевых труб, командующий атаку, прервал нас. Возбужденные разговоры, гомон разом сникли. Исчезли и лишние, беспокойные движения — до сигнала всадники который уже раз проверяли, ладно ли подогнана броня, легко ли идет сабля из ножен или самопал из кобуры, теперь же все как один развернулись в сторону врага и на невыносимо долгое мгновение словно бы замерли.
Но это мгновение осталось позади: боевые кони первых шеренг всадников сделали шаг, другой, третий… и огромная — так по крайней мере ощущается в ограниченном пространстве долины — конная рать неспешно подалась вперед.
Никто не кричит, не поет боевых гимнов, даже лошади лишний раз не всхрапнут и не заржут — мы атакуем молча, но молчание многих сотен закованных в броню воинов, накатывающихся неотвратимой стеной, кажется врагу чем-то сверхъестественным и, безусловно, необратимым. Да так оно и есть — у рогорцев нет ни единого шанса победить. Если мне сегодня повезет, уже вечером я по душам потолкую со старым приятелем, и горе Когорду, если он попытается юлить!
Но вот бойцы первых шеренг переходят на быстрый шаг, затем на легкую рысь, ускоряясь все сильнее… Пока три тысячи отборной дворянской конницы не срываются в едином порыве в дикий галоп, когда сама земля дрожит под ногами! И тут же над сломавшимися рядами всадников запели боевые рожки и горны, раздались первые гневные крики, что вскоре подхватывает каждый всадник… И вот уже все мы бесшабашно и яростно орем, и над полем битвы встает неистовый рев многотысячного войска, что скачет убивать!
Ведомый общим порывом, что-то неистовое издаю и я, с силой выталкивая из глотки крик бьющему навстречу воздуху. На мгновение оборачиваюсь назад, бросив мимолетный, одобряющий взгляд трем десяткам верных воинов, что прошли со мной огонь и воду в торхских степях и сегодня идут под моей хоругвью в битву. Сердце болезненно сжалось при мысли о тех, кто обрел вечное упокоение в бескрайних ковылях, и тут же отпустило: не время! Не время и не место, ибо сегодня пришел час нашей ратной славы, пришел час воздать бунтовщикам за гибель наших воинов в Львиных Вратах…
И вновь сердце болезненно сжалось, теперь уже при тяжкой думе о сыне.
Продев кисть в темляк[37] и до боли стиснув рукоять тяжелой сабли, рывком вырываю ее из ножен, воздев клинок над головой. Не время! Не место! Сегодня лишь бой!
— Бей!!!
До противника остается всего ничего, меньше четверти версты, когда стоящие сплошной стеной легкие всадники Рогоры неуверенно засуетились, стали разворачиваться, а после с места в карьер устремились назад, к выходу из долины.
Все, это конец. Сейчас в узкой горловине Сердца гор возникнет толчея, а в спину ударим мы — и будем рубить и резать, пока не устанет рука. А устанет она ой как не скоро…
Когда противник показывает спину, у каждого из нас срабатывает какой-то животный, яростный инстинкт, толкающий вперед — догнать и добить труса, добычу, жертву. Вот и сейчас нас охватило подобное чувство, убедившее в собственной победе, а одновременно разбудившее дикий азарт охотника, преследующего дичь. Еще сильнее раня бока верных жеребцов шпорами, мы заставляем их скакать из последних сил — так что уже ветер свистит в ушах!
— Вперед!!!
Все же во время бегства легкий всадник имеет преимущество перед закованным в броню кавалеристом. Они бы смогли уйти от нас, оторваться в чистом поле, но не здесь, в округлой чаше посреди гор!
— Руби!!!
Скачущие в первых шеренгах всадники разом склонили пики. Как же красиво! Жаль, спины рогорцев не мог…
По коже мгновенно прокатилась ледяная волна, а волосы стали дыбом — сбившаяся конная масса противника перед самым нашим носом вдруг разбилась на плотные колонны и уверенно миновала ровные коридоры, организованные пехотинцами в плотном строю. Пехотинцами?! Проклятье, я не вижу у мужичья никакого оружия, которое было бы для нас опасно! И все же этот маневр рогорцев, произведенный с великолепной точностью, говорит о наличии четкого плана битвы…
Да что же они придумали?!
Но останавливаться уже поздно, да и невозможно затормозить многотысячной конной лаве, разогнавшейся для таранного удара. А в следующий миг внутри меня все будто помертвело: я разглядел перед каждой колонной пешцев по легкой полевой пушке, увидел вскидывающих фитильные огнестрелы стрельцов, расположившихся где-то в середине строя пехоты, заметил, как склонились пешцы, по команде поднимая длинные пики и упирая их в землю перед собой…
А в следующую секунду грянул залп.
Грянул залп, и центр боевых порядков нашей пехоты затянуло сплошной стеной порохового дыма. И тут же протрубил боевой рог.
— Вперед!
